Шагов полтораста, отделявших уличную калитку от дома, они могли говорить свободно, зная, что их никто не слышит. Они шли медленно, сберегая время, а Вера Сергеевна еще проявляла чисто женскую находчивость. Она увлекалась разведением роз, вырастив прекрасные экземпляры разных сортов. Останавливаясь то у одного, то у другого куста, мадам Кинкель показывала яркие крупные цветы гостю, призывая его полюбоваться их несравненной красотой и гордясь плодами своего труда. Любому чужому взгляду — агентам из окна виллы или прохожему с улицы — такое поведение хозяйки не могло показаться умышленным, и они успели кое о чем поговорить открыто.

Вера Сергеевна сообщила, что полученная ею новая информация уже обработана, выхолощена Францем и отдана Герберту для зашифровки. А второй агент, по кличке Пауль, угрюмый тип с медвежьими глазками, о котором мсье Шардон тоже знает, явился откуда-то около семи утра пьяный и о чем-то ругался по-немецки со своим напарником, разбудив ее и мужа. Впрочем, нет, еще раньше их разбудил долгий звонок междугородной станции. Вера Сергеевна сняла трубку, телефонистка соединила с Берном, послышался незнакомый мужской голос и смолк: дежуривший в подвале Франц переключил телефон на себя. А уже потом, вероятно, спустя час или больше, затрезвонил электрический звонок в передней, и сам Франц, опередив хозяйку, открыл уличную калитку тому пьяному медведю — прежде посетителей всегда впускала Вера Сергеевна.

Это заинтересовало Рокотова, он спросил, не расслышала ли госпожа Кинкель, о чем говорили агенты.

— Окна в нашей спальне были растворены, — ответила Вера Сергеевна, склонившись к розовому кусту и делая вид, что рассматривает бутоны, — но, когда они шли по саду, лаял Джозеф, слов нельзя было разобрать. А когда вошли в дом, Пауль бранился, Франц его уговаривал не шуметь и быстро затолкал в подвал, но отдельные фразы я слышала. Упоминали шефа, видимо, какого-то их начальника, называли какую-то «бабенку Сюззи», город Берн, да, да! Пауль еще сказал что-то вроде: «Этот ублюдок Ришар-Шардон свое получит»… А из подвала голосов не слышно, потом они спать, видно, легли. Медведеподобный спал до середины дня. А Франц перед моим уходом за информацией, около одиннадцати, как-то подозрительно на меня поглядывал через свои золоченые очки и пригрозил: если я, мол, сегодня что-нибудь выкину, то очень пожалею потом.

Войдя в дом, госпожа Кинкель нарочно громко произнесла: «Прошу вас, мсье Жан, проходите, пожалуйста, муж наверху, в кабинете», — предупреждая об осторожности тех, кто в подвале: эта игра была равно опасна для всех — для немцев потому, что ошибка поломала бы их планы.

Герберта Кинкеля Рокотов нашел в лучшем состоянии, чем накануне. Профессор продолжал симулировать болезнь и не ездил в университет, и, хотя вчера по понятным причинам он действительно чувствовал себя плохо, испытывая душевную муку, теперь вид его внушал Леониду уверенность, что он не спасует в начавшейся борьбе. Он не мял от волнения пальцев, как в прошлый раз, умные глаза, страдавшие и растерянные тогда, смотрели за стеклами очков спокойно и прямо. Герберт был с гостем вежлив, предупредителен, но на лице не скользило и тени улыбки. За все время свидания оно было строгим, почти суровым. Леонид понимал его: ноша была слишком тяжела, а на карту поставлено все. Впоследствии Рокотов убедился, что в этом мягком, интеллигентном человеке сокрыто большое мужество.

Пока они беседовали о делах (в пределах уже известного немцам) и Шардон просматривал якобы подлинные тексты сообщений от Хосе, сетуя вслух на худосочность данных, не идущих в сравнение с зимней информацией, Вера Сергеевна, занявшись приготовлениями на кухне, изредка появлялась в кабинете, вступая в разговор мужчин, и это давало возможность ей и гостю обмениваться записками.

Леонид прочел исписанные госпожой Кинкель прошедшей ночью страницы с добавлениями к уже известному ему и в некоторых подробностях обнаружил недостающие прежде звенья в цепи минувших событий. Одновременно он получил ответы на свои вопросы, которые не успел задать хозяйке по пути к дому.

«Вчера вечером, сразу после вашего ухода, мсье Жан, часов, по-моему, в одиннадцать, — писала Вера Сергеевна, — кто-то говорил по телефону с „нашими“ немцами. Я не успела подойти, они быстро переключили связь на свой аппарат в подвале, но, судя по длине звонка, вызывала междугородная. Потом, примерно через час, был обычный звонок, через городскую АТС, кроме того, звонили сослуживцы Герберта по университету, справлялись о его здоровье, и моя бывшая ученица, но один звонок предназначался им. Я сняла трубку и услышала женский голос — это была Магда, она извинилась за позднее время, и тут они отключили мой аппарат. После этого звонка Пауль сразу же ушел, я слышала, как хлопнула дверь и залаял Джозеф. Как вы знаете, Пауля не было всю ночь, а в семь утра он появился».

За всем этим крылось что-то важное. А чтобы понять действия противника, важно было учесть каждую мелочь, и Леонид решил поразмышлять над сцеплением всех этих звонков на виллу, уходов и приходов позднее, в гостинице. Однако ответ на следующее сообщение Веры Сергеевны он написал немедленно.

«Чуть не забыла еще одну вещь. — писала она. — Дело в том, что вчера, как раз перед вашим приходом, Герберту позвонила Магда и повторила свое прежнее предложение. Это предложение они уже делали нам до вашего приезда. За молчание и помощь в обмане Центра они обещают вернуть нам дочь сразу же после окончания радиоигры с Москвой. Сулят щедрое вознаграждение. Конечно, они требуют подписку о сотрудничестве. Как поступить, Жан? Ведь мы не предатели, вы это знаете. Что же делать? Словом, как вы скажете, так мы и сделаем».

Вера Сергеевна, отдав листок, сразу ушла — слишком была взволнована. Ее волнение передалось Леониду. Он стиснул челюсти. Да, хитрая задачка! Но в данной ситуации решать ее нужно однозначно. Дать подписку, дать! Объясняться с Центром будешь потом. Там поймут. Слишком важен конечный результат. Ради конечного результата… Ради жизни наших людей… Ведь Кинкели идут на все… Дать!

Он острым, летящим почерком набросал: «Герберт, согласие на предложение немцев необходимо дать. Это убедит их в вашем молчании лучше всего другого. Скажете Магде так: вы всесторонне обдумали их предложение, вы понимаете, что положение ваше безвыходное, русские, мол, теперь вам не простят двойного предательства — дезинформации Центра и обмана его представителя, — вы боитесь мести и готовы сотрудничать с ними до конца. Для убедительности торгуйтесь насчет денег — требуйте побольше, их это впечатлит. Согласие дайте завтра, а саму бумажку — подписку о сотрудничестве — только при выполнении гарантий. Это докажет им серьезность вашего шага».