— Осадка спереди у нас восемь метров, сзади — восемь метров пятьдесят, — слышу я голос старика.

На морской карте видна вся акватория роттердамского порта. Эта карта включает Ларсхафен, продолжающийся через Ваальхафен, Бебенхафен и Ботлек, где мы сейчас стоим, различные нефтяные гавани вплоть до Европорта, который уже построен в Шлике. Простирающийся далеко порт, в который можно попасть по Беер-каналу, называется гавань Миссиисипи: наконец-то название, в котором ощущается дыхание дальних стран.

На мостике, как всегда перед отплытием, царит спешка. На старика наседают со всех сторон одновременно: он должен принять так называемые таймшиты. Уполномоченный фирмы, для которой предназначен груз, хочет иметь подписи под документом, фиксирующим время, затраченное на разгрузку. Я слышу, что 12 500 тонн руды, которую корабль доставил из порта Элизабет, были выгружены за десять часов.

— Хорошая работа, — говорит старик.

Появляется клерк агентства и возвращает мерительное свидетельство и документы об уплате пошлины при выходе из порта, подписанные портовыми властями.

— А теперь передадим «заявление о готовности» и всю эту писанину обратно в агентство для чартера, — говорит мне старик.

Полночь. Трап поднят. Портовый лоцман тоже на борту. Появившись на мостике, он приветствовал меня словами «доброе утро, штурман». Так что я вполне нормально могу сойти за штурмана. Прибрежная радиостанция сообщает, что в открытом море нам придется иметь дело с северо-восточным ветром силой 7 баллов. Меня это устраивает.

Корабль еще пришвартован с помощью трех швартовых и шпринга. Прежних корабельных канатов из пеньки больше нет. Теперь тросы делают из полиэтилена, а некоторые плетут из стальной проволоки.

В темноте квакающе звучат громкие переговоры по УКВ-связи. Первый помощник капитана появляется со скоросшивателями в руках. Старик должен подписать бумаги и отправляется для этого в штурманскую рубку, расположенную за рулевой рубкой, так как там светло. Едва он вернулся, как лоцманы протягивают ему листочки на подпись: подтверждение проделанной работы в «грузовом районе порта».

На буксире приняли буксирный канат, поданный с носовой части корабля. Старик приказывает: «Отдать концы!» С кормовой части тоже работает буксир. Рулевой, которому поручили быстро принести кофе для лоцманов, теперь стоит на своем рабочем месте.

Я поражен: швартовая команда разъезжает по пирсу на автомобиле взад и вперед. Только что под самым мостиком она сняла проушину каната с причальной тумбы. Тем самым освобожден последний канат, шпринг. Оба буксира тянут корабль под углом к набережной. Прямо под нашим «зонненбреннером» отсвечивает оливково-коричневая полоска воды, становящаяся все шире между пирсом и бортом корабля.

Без громких команд — будто тайком — корабль начинает движение. Очень медленно мы достигаем середины фарватера. Я выхожу на бак на правом борту. Над входом на мостик индикатор оборотов: двадцать пять оборотов, медленный ход.

Я прочно стою на моих уходившихся ногах, и все ночные выходы в открытое море, которые мне пришлось пережить, проходят перед моими глазами. Каждый раз это было чистой поэзией: много огней, перемещающихся относительно друг друга, никто не говорит, только лоцман отдает несколько коротких команд, но и они звучат приглушенно.

Уже несколько минут я слышу шипящий звук. Белый шлейф — пар — висит над дымовой трубой: открылся вентиль избыточного давления вспомогательного котла.

Мимо проплывают освещенные мощными прожекторами корабли, повернутые к нам то носовой, то кормовой частью. Теперь в действие вступает буксир, который почти в средней части (у маделя) идет параллельно с нами, но на корме опускает в воду буксирный канат. Канат попадает в прилив, наш нос поворачивает налево. По правому борту мы проплываем мимо красного буя. Выйдя из Ботлека, мы попадаем в Большой канал Мааса, новый водный путь.

Почти нет никакого движения. Все корабли пришвартованы. Но днем и в конце недели здесь должно быть очень шумно.

Кормовой буксир убирает буксирный трос, когда мы проплываем как раз мимо середины строящегося корабля. На стапелях лежит передняя часть с надстройками. Проплывая мимо, я имею возможность заглянуть глубоко в разрезанное грузовое помещение. Сцена освещается гигантским факелом, дающим больше света, чем наш «зонненбреннер».

Назад в каюту. Я убираю свои пленки в холодильник. Камеры я убираю со стола и кладу на напольный ковер. Будет шторм — эта ночь не для сна, так что я сразу же снова иду на мостик.

На лестничной клетке через бортовой иллюминатор в сторону кормы мой взгляд падает на преобразившийся в лунном свете корабль. Я подхожу к иллюминатору, и кольцевая панорама расширяется: легкий корабль кажется флюоресцирующим, косы водоворотов по обе стороны так же тускло светятся, и волна за кормой, которая теперь, кажется, течет из дымовой трубы, — совершенно нереальный, магический вид. Так как тени от лунного света прорисовываются четко, видно каждую деталь: опоры заграждений слева и справа, ряды вытяжных вентиляторов отдельных балластных цистерн, лампы на гибкой ножке, отклоняющие стойки, с помощью которых тросы, служащие для подъема люков, направляются на лебедку, а также круглую крышку реактора, а перед этим меньшее прямоугольное отверстие в корпусе судна, монтажное отверстие и крышку бассейна технического обслуживания. На реакторной палубе на левой стороне я узнаю четырехлопастный запасной винт, а перед ограждением реакторной палубы — гигантский резервный якорь. Толстая свежая мачта, которая, как я вижу, выделяется на фоне темно-голубого неба, это вытяжная мачта, через которую воздух выводится из зоны реактора — все привычные формы, и все же в лунном свете они предстали совсем другими, не такими, как днем. Они потеряли свою тяжесть.