Элси бросала черствые булки и буханки в тряпичные сумки и бумажные свертки, принимая взамен монеты, вещи и просто обещания. Хлеб уже был на исходе. Корзина почти опустела, а фрау Раттельмюллер сегодня не пришла.

– Я заплатил за три, – сказал мужчина в жесткой фетровой шляпе. – Вы дали мне две. – Он ткнул пальцем в пакет с булками.

– Простите. – Элси протянула ему еще одну, и он отошел, что-то бормоча и потуже оборачивая шарфом горло.

Подошел другой покупатель, но фрау Раттельмюллер не пришла, и привычные дела не клеились. Элси было не по себе; она мысленно прослеживала путь от двери пекарни до двери фрау, гадая, что могло ту задержать.

Пахло переменами, и дело было не только в весне. Гестаповцы днем и ночью патрулировали улицы с винтовками за плечами; просачивались слухи, что войска союзников уже на Рейне и со дня на день его перейдут; по радио говорили, что американцы, англичане и русские будут насиловать и убивать, но Элси не верила, что они хуже родных немецких солдат. Со дня убийства Ахима Тальберга многих арестовали или просто расстреляли. Узнают про Тобиаса – убьют всю семью. Под ногами все время путался Юлиус, и хранить тайну стало намного труднее.

Сначала мама предлагала Юлиусу поселиться в комнате Элси, но парень закатил истерику – и продолжал их закатывать регулярно. Он отказывался спать в одной комнате с людьми противоположного пола и злился, когда папа Элси целовал маму в щеку, брал ее за руку и вообще нежничал. Это было непостижимо: Гейзель ведь такая ласковая. Мама оправдывала Юлиуса: «Его воспитали в высокой морали Рейха. Возможно, всем нам нужен урок приличий». Папа кивал, но морщился.

Чтобы ублажить Юлиуса, мама сшила матрац из старой скатерти и соломы и очистила кладовку от оставшихся продуктов. Там и устроили ему спальню. Юлиус не обрадовался, но смирился: других пустых комнат не было. Он не мог привыкнуть к дому, его все раздражало, и большую часть дня он угрюмо выстраивал своих солдатиков на половицах. Никто не мог утолить его печали, и он скисал, как молоко.

Элси не винила его. Он их не знал. Гейзель переехала в Штайнхёринг беременной, и они приезжали только раз, когда Юлиус только родился. Его семьей стала Программа. Он твердил о своих педагогах, о нацистских обычаях, о том, как ненавидит инородцев. Спорить никто не осмеливался, но от жестоких слов в устах семилетнего ребенка становилось неуютно. Юлиус все знал о власти и дисциплине, и ничего – о семье и сочувствии.

Одного возраста, оба красивые мальчики, Юлиус и Тобиас были различны, как ночь и день. Юлиус не проявлял чувств, даже когда мама показывала ему фотографии своей дочери Гейзель и гладила по щеке. Ни проблеска благодарности, ни капли симпатии. Отказывался носить свитера, которые вязала мама: дескать, шерсть воняет овечьими какашками, как и его матрац. Вот поесть он любил, хоть и критиковал приготовленное; он брезговал овощами и крутил носом над клецками – мол, на вкус как шнурки, хотя делали их из муки его любимого СС и взбитых яиц. Все было не так, все плохо.

Мама Элси в нем души не чаяла, папа относился прохладнее. Элси отца понимала. Тот не одобрял, что мальчик так заносится и презирает их пекарню. В конце концов, Юлиус – сын его дочери, его кровь. В первую неделю он пытался приставить мальчика к работе. Юлиус жаловался и хныкал над каждой порцией булок и сластей. С ним на кухне появилась горечь, и все опасались, не передастся ли она хлебу. Спустя неделю мама попросила папу освободить ребенка от кухонных обязанностей, и с тех пор Юлиус только и делал, что играл в солдатиков на полу в кладовой.

Перед рассветом, пока папа растапливал печь, а мама обслуживала Юлиуса, Элси ненадолго оставалась наедине с Тобиасом и они разговаривали.

Прежде она рассказывала ему о Юлиусе, и теперь, когда тот приехал, Тобиасу было любопытно. Однажды утром, к удивлению Элси, он сказал:

– Я пытался услышать, как он поет.

Элси держала в руках шерстяные носки, которые мама связала для Юлиуса, а тот бросил на пол, заявив, что они кусаются. Носить он их не будет, а мама, если узнает, снова огорчится, что ее дар отвергнут. Элси воспользовалась случаем и отнесла их Тобиасу.

– Я приложил ухо к полу, но ничего не услышал. Только кастрюли звенят и покупатели разговаривают, – продолжал Тобиас, пока она натягивала ему носки повыше. – Какие песни он тебе поет?

– Поет? Кто поет?

– Юлиус. Ты говорила, он поет. Я сам больше не пою, хотел его послушать. – Длинные ресницы затрепетали.

Элси отдала ему завтрак, который мама принесла ей: кривой брецель в муслиновой салфетке.

– Ему пока не хочется, – сказала она и натянула ему ночной колпак на уши, чтоб не простудился. – Ешь давай.

Тобиас кивнул:

– Я тоже давно не пел по-настоящему. Офицеры заставляли, но их песни не такие красивые. Они не похожи на папины. Мы пели папины песни с мамой и Цилей. – Он бережно расстелил платочек на коленях. – Иногда я боюсь, что их забыл. Я вообще забыл, как я пою. Может, уже разучился.

Элси вздрогнула и потрепала его по волосам:

– Я никогда не забуду твой голос. И ты не забудешь. Он внутри тебя и всегда там будет. Честное слово.

Он кивнул и снова забрался в свое убежище, где лежали одеяла и вещицы из тайника Элси. «Воля мальчика» была открыта на стихотворении «Испытание существованием».