Глядя на сияющую Аэрин, Тор и хотел бы оказаться виновником ее восторга, однако не сомневался, что он здесь ни при чем. Когда, ведя ее сквозь фигуры танца, он набрался смелости сказать ей, что она красива, она рассмеялась ему в лицо.

«Она и вправду выросла, — подумал Тор. — Еще полгода назад она бы покраснела как рак и превратилась в деревяшку в моих руках».

— Это все ленты у меня на лодыжках, — сказала Аэрин. — Я нынче сама себя превзошла в уродливости штопки, и Тека сказала, что либо так, либо босиком.

— Я не на ноги твои смотрю, — возразил Тор, проваливаясь в ее зеленые глаза.

А она, не моргнув, ответила:

— А следовало бы, дорогой кузен, ибо ты никогда не видел меня столь расфуфыренной и вряд ли когда еще увидишь.

Тощий Торпедов сынок едва мог оторвать от нее взгляд. Он заметил отцу, какая Аэрин-сол восхитительно большая. Торпед только хмыкнул в ответ. Сам он предпочитал дам такого размера, чтобы закинуть на плечо и легко с этой ношей удрать — не то чтобы ему хоть раз представилась такая возможность, но идеал получался привлекательный. Галанна, хотя задохлик был совсем не в ее вкусе, бесилась из-за того, что кто-либо вообще теряет попусту время, глядя на Аэрин, и безжалостно липла к Перлиту. Она уже почти смирилась с замужеством: Тор был поистине безнадежен. Если бы только Перлит хоть чуточку подыгрывал ей — немного притворного отчаяния из-за того, что она всегда в центре внимания (ну, почти всегда), капелька ревности, когда красивые молодые люди писали ей стихи, что ей временами удавалось заставить их сделать… Но супруг доводил ее до исступления, всячески показывая, что это он своим тщательно продуманным предложением оказал ей услугу. А как иначе? В конце концов, она хорошая партия.

В этом был весь Перлит. Ни один из супругов ни на секунду об этом не забывал.

Аэрин плыла сквозь вечер. Как первой сол, ей никогда не грозило остаться без кавалера в танце. Она не отдавала себе отчета, что — супротив всяческого обыкновения — никому в тот вечер не наступила на ногу. Мыслями она витала так далеко, что не замечала нотки искренности в словах партнеров, когда те уверяли ее в несравненном удовольствии танцевать с нею. Она даже не отказалась пройти три фигуры танца с Торпедовым сынком (да как же его зовут-то?), хотя при иных обстоятельствах отсутствие у него подбородка могло бы ее покоробить. А вот против его малого роста Аэрин ничего не имела.

Танцуя с Перлитом, она заметила непривычную глубину злобы в его легких замечаниях, и мимоходом гадала, что ж его грызет: «Может, на фоне моего наряда его кожа кажется землистой?» Но Перлит тоже заметил восхищение Торпедова сынка единственной дочерью короля, и это бесило его почти так же, как и Галанну. Он прекрасно понимал: Галанна приняла его церемонные ухаживания лишь на безрыбье, когда поняла, что выше второго солы ей не прыгнуть. Но второй сола — важная персона, и Перлит хотел, чтобы все должным образом завидовали его победе, как того заслуживали его голубая кровь и сокрушительное обаяние — и, конечно, красота Галанны. Как смеет этот тупой недомерок восхищаться другой женщиной?

Верный себе, Перлит, естественно, все тщательно рассчитал. Он начала ухаживать за Галанной только тогда, когда та признала поражение в битве за будущую корону. Но он никогда не мог заставить себя флиртовать с Аэрин. Он имел такие же права на королевскую дочь, как любой другой, — какая жалость, что у нее рыжие волосы и огромные ноги. Принцесса она там или не принцесса, при ее-то матери-простолюдинке можно было бы неплохо поразвлечься, заставив ее влюбиться в него, а жениться при этом вовсе не обязательно. Перлит убедил себя, что сам отказался от этой затеи. Но как-то в минуту слабости до него дошло, что Аэрин вряд ли обрадовалась бы его ухаживаниям и даже пресловутый шарм не помог бы. Он тут же прогнал эту мысль, а натренированное самолюбование похоронило ее навек.

Перлит скрепя сердце признал, что сегодня она выглядит лучше обычного. Прежде она не носила модных лент, а теперь оказалось, что щиколотки у нее изящные и тонкие, несмотря на большие ступни. Впрочем, от этого Перлит не стал относиться к ней лучше.

Аэрин чувствовала его злобный взгляд, хотя со стороны казалось, что лицо его выражает лишь ленивое удовольствие. Но ей было достаточно глубокого отблеска в его глазах, томно прикрытых ресницами.

Воспользовавшись паузой в танце, Перлит извлек из воздуха несколько золотых крупинок, внезапно оказавшихся там, когда он за ними потянулся. Сомкнул над ними пригоршню, улыбнулся и снова раскрыл — между большим и указательным пальцем торчал букетик из желтых и белых вьюнков — тех самых, которые Аэрин держала на его свадьбе.

— Для прекраснейшей дамы сегодняшнего вечера, — с поклоном обратился он к королевской дочери.

Аэрин побелела и отпрянула, убрав руки за спину. При этом она наткнулась на соседнюю пару, ожидавшую, пока начнется музыка к следующей фигуре, и они в легком раздражении обернулись посмотреть, в чем дело.

Внезапно взгляды всего двора оказались прикованы к ней. Музыканты на галерее отложили инструменты, хотя им следовало бы уже взять первые ноты. Им больше ничего не пришло в голову.

Дар второго солы, особенно в те моменты, когда тот чувствовал себя отвергнутым, проявлялся с пугающей силой.

Вокруг Перлита и Аэрин образовалось небольшое пространство, и все внимание обширного зала сосредоточилось на букетике желтых и белых цветов. Тор что-то пробормотал и бросил руку партнерши, к вящему неудовольствию дамы (она потом еще несколько недель дулась на рыжую сол). Но он был слишком далеко, на другом конце зала, а присутствующие словно застыли на месте, и никто не изволил посторониться, пока он с трудом пробирался к месту происшествия.