— Какой Джоконды? — вздохнула старуха, собирая карты. — Это уже не Джоконда! Я твоя мать, и я могу говорить тебе правду. Имею право! Ты, Николас, сошёл с ума…

— Я заставлю её согласиться! — упрямо пробормотал Николас. — Мы сломим её упорство. Я добьюсь своего!

— Боюсь за тебя, Николас… — произнесла старуха. — Ты стал колдуном. Злым колдуном! А ведь я помню тебя добрым, порядочным человеком. Я не могу не любить тебя, потому что ты сын мой. Но одобрять твои поступки я не обязана…

— Да, я стал колдуном! — вскипел Николас. — Я могу и тебя превратить во что угодно!

— Ты не посмеешь этого сделать…

Николас усмехнулся:

— Хочешь, попробую? Ну, во что превратить? Говори!

— Не смей! Я запрещаю тебе! — вскричала старуха.

— Посмею! — упрямо сказал колдун.

— Я не за себя боюсь. Не за себя… Но пойми: поднявший руку на мать не может ждать прощения. Я за тебя боюсь, сын мой!

— Не бойся за меня! Я просто хочу показать тебе свою силу. Хочу доказать… Чтобы ты мной гордилась! Хочешь, я превращу тебя в бабочку? Это не так страшно… В красивую бабочку!

Старуха в ужасе попятилась:

— Сын! Я боюсь за тебя… Тебе не будет прощения!

Николас уже ничего не слышал — он колдовал.

— В бабочку! В бабочку! Я превращу тебя в бабочку… Мама! Ты — бабочка… Бабочка! — завопил он истошным голосом и взмахнул руками перед лицом матери.

В тот же миг старуха исчезла, а бабочка, крылья которой напоминали мраморные разводы, бесшумно запорхала по комнате.

Николас молча наблюдал за беспечным полётом бабочки… Пока она не наткнулась на пламя свечи, не вспыхнула и не упала на стол. Только тогда он опомнился и устало опустился на стул, шепча как бы про себя:

— Прости, мама… Я пошутил… Теперь я сирота… Я сам сделал себя сиротой.

Слеза покатилась по щеке и исчезла, затерялась в его рыжих дремучих усах.

Хоть Николас и был колдуном, он так же, как и Мышиный король, беззаботно спавший на своей бархатной подушке, не подозревал, что в это самое время Мило и Люба уверенно приближались к своей цели.

Иногда Любе становилось страшно. Ей казалось, что она, того гляди, сорвётся и разобьётся у подножия башни. Ей хотелось проснуться, потому что она понимала, что всё это происходит во сне, который можно прервать. Но так только казалось… Сон упрямо не прерывался. И она была благодарна ему!

Двустворчатое окно одинокой башни было уже совсем близко. Ещё несколько усилий — и Люба увидит бедную Парлипа…

Дорога спасителей никогда не бывает лёгкой.

Мило и Люба, изнемогая от напряжения, вскарабкались на подоконник и проникли в комнату, где томилась Парлипа.

Пленница, услышав шум, не открыла глаза: она ждала любых козней и утратила способность откликаться на них.

— Что с ней? Они жива?! — воскликнул Мило, обращаясь к Любе, словно она могла ответить на этот вопрос.

Тогда пленница приоткрыла глаза… Вновь закрыла и сильно протёрла руками: она не поверила тому, что увидела. Потом тихо проговорила:

— Мило… Это ты?

— Это я! — торжествующе подтвердил он.

— Я верила, что ты вернёшься… чтобы спасти меня… Я ждала тебя… Столько лет прошло!

Слёзы радости двумя ручейками катились по её бледным щекам.

— Парлипа! Дай мне обнять тебя, как прежде!

Мило бросился к своей невесте и поднял её на руки. А когда опустил её на пол, то заметил, что Парлипа не в состоянии двинуться. Она виновато и стыдливо взглянула на жениха, закрыла лицо руками.

— Что они с тобой сделали? — закричал Мило.

— У меня… не мои ноги, — ответила Парлипа. — Они чужие… Они деревянные.

— Ну, что же? Пусть! Ты мне и такая нужна… Мило упал на колени, стал осыпать поцелуями её деревянные ноги.

И тут произошло чудо! Да, чудо из чудес… Ноги ожили! Конечно, Парлипа первой почувствовала это. Она сделала несколько неуверенных шагов. Потом пошла смелее, смелее… Попробовала присесть. И это удалось ей.

Будто страшась ошибиться, она приподняла парчовый подол. И все трое увидели не мёртвые, не деревянные… а живые ноги. Те самые, которые привыкли кружиться в танце! Парлипа, словно всё ещё сомневаясь, сделала несколько осторожных танцевальных па. Потом закружилась уверенней… И внезапно, прервав танец, упала в объятия Мило.

— Любимый мой… Ты меня спас!

— Это чудо! Чудо! — повторял Мило, прижимая её к сердцу.

— Нет… не чудо! — возразила ему Парлипа. — Твоя любовь оказалась сильней колдовства. Ты сказал, что я любая нужна тебе. Даже с мёртвыми ногами, даже с деревянными! Ты поцеловал их — и колдовство разлетелось в прах.

Тут только Парлипа заметила Любу.

— Кто эта девочка? — спросила она.

Мило подвёл Любу к ней.

— Это моя маленькая, но смелая подруга, — сказал он. — Она спасла меня, вернула к жизни, и мы вместе примчались к тебе на помощь.