– Идемте похороним его, – решительно сказал Док. Кэтрин и Рафаэль пытались его утихомирить, но он стоял на своем.

– Я хочу с этим покончить. Давайте носилки, несем его на кладбище. Я хочу с этим покончить. Том кашлянул.

– Прошу тебя, Эрнест, Подожди хотя бы до утра. Надо позвать Кармен, вырыть могилу…

– Все это можно сделать сейчас! – упорствовал Док. – Я хочу с этим покончить.

– Конечно, конечно. Но уже поздно. Пока мы все подготовим, начнется день. Тогда мы отнесем его и похороним при всех. Пожалуйста, дождись дня.

Док обеими руками потер лицо:

– Ладно. Идемте рыть могилу. Рафаэль удержал его.

– Это можем сделать мы с Габби, – сказал он. – Почему бы тебе не остаться дома? Док мотнул головой:

– Я хочу сам. Я должен, Раф.

Рафаэль взглянул на Тома, потом сказал:

– Ладно. Идем вместе.

Они с Габби надели на Дока куртку и ботинки, пошли за ним на улицу. Я вызвался пойти тоже, но они увидели, что от меня проку никакого, и велели оставаться. Через входную дверь я смотрел, как они идут по дороге к реке. Начинало светать. Маленькие фигурки под деревьями. Когда они скрылись из виду, я обернулся. Кэтрин сидела за кухонным столом, она плакала. Я вышел наружу и сел в саду.

К утру ветер поутих, только временами налетали порывы. Близился рассвет: я уже различал серые качающиеся ветки. Бледный полусвет скрадывал расстояния. Листья трепетали и замирали, снова трепетали. Казалось, волны накатывают на древесные кроны, клонят их к морю. Небесные купол становился светлее и выше, светлее и выше. Серость обрела цвет, цвета просочились в серость, а потом горизонт треснул и взошло солнце, слепящее в зеленой листве.

Я сидел на земле. Колени, локти и ладони саднило. Не может быть, чтобы Мандо умер, – эта мысль на долгое время меня успокаивала. Потом я вспоминал, как его икры обмякли под моими пальцами. Или слышал, как в доме прибирается Кэтрин, – и понимал, что невозможное случилось на самом деле. Но задержать эту мысль надолго мне не удавалось.

Солнце поднялось на ладонь от холмов, когда на дорожке показались Габби и Док. За ними шагали Mapвин и Нат Эглоффы. Рафаэль шел вдоль реки, колотил в двери, будил народ. Габби еле волочил нога, его шатало. Глаза у него покраснели, он был в грязи, Док и Нат тоже. Док взглянул с дороги на дом, остановился и стал ждать. Марвин кивнул мне, и они вошли внутрь. Я слышал, как они говорят с Кэтрин. Потом она заорала на старика: «Ляг! Не дури! Хватит с нас на сегодня и одних похорон!» Наверно, Том попрощался с Мандо в доме. Завернутого в простыню Мандо вынесли на носилках. Я встал, пошатываясь. Все взялись за носилки – по три человека за каждую ручку. Понесли к реке, через мост. Солнечные блики на воде обжигали глаза. Вдоль реки, через рощу. Те, кому Рафаэль сообщил новость, пристраивались к нам сзади, семья за семьей; кто-то был потрясен, кто-то в слезах, кто-то замкнут. Раз я оглянулся и увидел Джона Николена с опухшим и мрачным лицом, за ним шли все Николены, кроме Мэри и малышей. Отец подошел и обнял меня за плечи. Увидел мое лицо, стиснул плечо сильнее. Первый раз он не показался мне глупым. Да, выражение у него и сейчас было такое, будто он не знает, что к чему. Но он понимал. Чтобы понять страдание, не нужно блистать умом. Кроме понимания в глазах его светилась мягкая укоризна – я не мог вынести их взгляд.

Дальше деревья росли гуще. Кармен встретила нас у порога и повела на кладбище. На ней было воскресное платье, в руке – Библия. На кладбище мы увидели свежую яму и кучу земли рядом с ней; по другую сторону от ямы была могила матери Мандо, Элизабет. Мы поставили на нее носилки, все встали кругом. Собрался почти весь поселок. Нат и Рафаэль уложили тело Мандо вместе с простыней в слишком просторный гроб. Нат приладил крышку, Рафаэль заколотил. Тук, тук, тук, тук, тук. Сквозь листву пробивался солнечный свет. Док потерянно смотрел, как гвозди входят в деревянную крышку. И жена, и Мандо были намного моложе его – если сложить их годы, не наберется и половины его возраста.

Гроб забили. Николен вышел вперед и помог подвести под него веревки. Он, Рафаэль, Нат и мой отец взялись за веревки и подняли фоб. Опустили в яму под короткие тихие распоряжения Джона, установили, вытащили веревки. Джон собрал их и отдал Нату – челюсти у него были сжаты так плотно, словно во рту – камешки.

Кармен вышла на край могилы и прочла из Библии. Я смотрел, как по листве пробегают солнечные лучи. Кармен велела нам молиться и в молитве сказала что-то про Мандо, какой он был хороший. Я открыл глаза – Габби смотрел на меня поверх могилы испуганный, обвиняющий. Я снова зажмурился. «В руки Твои предаем дух его». Кармен взяла комок глины, подняла его над могилой, другой рукой занесла над ним серебряный крестик. Разжала руки. Рафаэль и Джон стали лопатами кидать в могилу влажную землю, она глухо стучала о крышку гроба. Мандо был там, и я чуть не крикнул, чтобы они прекратили, чтобы выпустили его. Тут я подумал, что сам мог бы оказаться в этой могиле, и мне сделалось жутко. Пуля, попавшая в Мандо, была одной из многих; и она, и любая другая могла попасть в меня, могла меня убить. Никогда в жизни мне не было так страшно – ужас наполнил меня без остатка. Габби стоял на коленях рядом с Рафаэлем и двумя руки сгребал землю в яму. Док резко отвернулся, Кэтрин и миссис Николен повели его к дому Эглоффов. Но я мог только стоять и смотреть. Я смотрел, смотрел и, хотя безумно стыдно об этом писать, радовался. Радовался, что засыпают не меня. Что я жив и могу все это видеть. Слава Богу, что это не я в могиле! Слава Богу, что убили Мандо, а не меня. Слава Богу! Слава Богу!

Иногда после похорон у Эглоффов собираются на поминки, но только не в этот раз. В этот раз все пошли домой. Отец повел меня вдоль реки. Я так устал, что не мог перешагнуть и кочки. Без отца я бы все время падал.

– Что случилось? – с укором спросил он. – Как вы там оказались?

По дороге шли люди, они качали головами, косились на нас.

Дома я попытался объяснить отцу, что произошло, но не смог – не выдержал его взгляда. Лег и заснул. Можно было бы сказать, что я спал как убитый, но нет. Живые так не спят.

Сон вовсе не распутывает клубок забот, что бы ни говорил по этому поводу Макбет. Тут он ошибся, что с ним нередко случалось. Сон – просто перерыв. Можешь размотать во сне хоть весь клубок, но стоит проснуться, и он смотается обратно. Никакой сон не мог бы размотать для меня тот день. Прошлое не разматывается.

Тем не менее я проспал до вечера. Когда отцов голос, стрекот швейной машинки или собачий лай вырывали меня из забытья, я понимал, что не хочу просыпаться, хотя и не совсем помнил, из-за чего, и старался задремать, покуда вновь не сползал в сновидение. Я проспал почти весь вечер, с каждым часом все яростнее сопротивляясь бодрствованию.