Но подмастерья наотрзъ отказались.

— Если намъ судьба попасть въ когти дьявола, — говорили они, — то успемъ еще попасть посл смерти, a зачмъ будемъ лзть къ нему живьемъ?

— Тогда я пойду одинъ, — сказалъ Флореасъ, потому что мое желаніе узнать тайну сильне меня, и я не могу быть спокоенъ, пока ея не разршу. Ждите же на этомъ мст моего возвращенія, a я пойду, куда зоветъ меня музыка.

Подмастерья пришли въ ужасъ и умоляли Флореаса не подвергать себя опасностямъ ночнаго пути невсть куда и зачмъ, но онъ остался непреклоннымъ. Тогда они пытались удержать его силой. Но Николай Флореасъ обнажилъ кинжалъ и грозилъ поразить перваго, кто осмлится до него коснуться. Подмастерья въ страх отступили; онъ же воспользовался ихъ замшательствомъ, чтобы исчезнуть въ темнот ночи.

Флореасъ долго блуждалъ во мрак по пустымъ равнинамъ и неглубокимъ оврагамъ. На небо взбжали тучи. И комета, и звзды измнили Флореасу. Онъ шелъ, самъ не зная, куда идетъ: на сверъ, на западъ или на югъ, такъ что, если бы онъ и хотлъ вернуться къ своимъ подмастерьямъ, то уже не могъ бы. Притомъ всякій разъ, какъ только мысль о возвращеніи приходила въ голову Флореаса, таинственный звукъ, непостижимо призвавшій его къ странствованію, снова звучалъ съ такою силою страсти и страданія, какъ будто все хрустальное небо разрушалось, со звономъ разсыпая осколки на грудь матери земли. Наконецъ Флореасъ замтилъ вдали мерцаніе красной точки — далекаго костра или окна въ хижин.

— Я пойду на этотъ свтъ, — подумалъ Флореасъ, — я достаточно сдлалъ, чтобы удовлетворить своему желанію; но тайна упорно не дается мн въ руки, и я не въ силахъ бороться съ невозможнымъ — долженъ возвратиться. Если это мои спутники, тмъ лучше; если нтъ, то авось эти люди не откажутъ мн въ ночлег и укажутъ дорогу въ Пизу…

Онъ шелъ на огонь до тхъ поръ, пока нога его не оступилась съ ровной почвы въ провалъ; путникъ едва усплъ откинуться назадъ, чтобы не сорваться въ глубь пропасти. Онъ услся на краю обрыва, едва не втянувшаго его въ свои ндра, и сталъ ждать разсвта. Безцльно глядя предъ собой, Флореасъ замтилъ, что огонекъ, на который онъ шелъ, какъ будто ростетъ силою пламени, дробится на многія свтящіяся точки… Флореасъ не могъ дать себ отчета, что это за огни. Не можетъ быть, чтобы Пиза! Но, — если нтъ — куда же онъ попалъ? Видно было, что подъ нимъ въ глубокой котловин лежитъ большой городъ… Выступили изъ мрака очертанія горныхъ вершинъ; востокъ побллъ; огромная голубая звзда проплыла на горизонт и растаяла въ поток румянаго свта. Три широкихъ блыхъ луча, разбгаясь, какъ спицы колеса, высоко брызнули изъ-за горъ въ просторъ неба… Птицы пустыни тысячами голосовъ привтствовали утро; пестрыя ящерицы проворно скользили по срымъ камнямъ, въ радостной жажд солнечнаго тепла.

Внизу, въ долин еще клубился туманъ. Но такъ какъ Флореасъ зналъ, что подъ его блымъ покровомъ спитъ какое-то жилье, то ршился спуститься.

Онъ увидлъ тропинку-лстницу, вырубленную въ скал… Давно никто не ходилъ по ней: растреснутыя иззубренныя временемъ ступеньки поросли репейникомъ и мареною; длинные ужи, шипя, уползали изъ-подъ ногъ Флореаса; онъ раздавилъ своимъ кованымъ сапогомъ не одну семью скорпіоновъ.

Солнце встало надъ горами; туманъ растаялъ. Флореасъ одиноко стоялъ среди желтой песчаной лощины, сдавленной зелеными горами, и удивлялся: не только города, ни одной хижины не было поблизости… Втеръ уныло качалъ высокія сорныя травы… Песокъ блестлъ подъ солнцемъ… Срло ложе широкой, но совершенно высохшей отъ лтняго зноя рки… Вотъ и все.

Въ досад разочарованія бродилъ Флореасъ по лощин. Онъ чувствовалъ себя страшно усталымъ: о возвращеніи нечего было и думать. Изъ шнурка, стягивавшаго сборки его кафтана, онъ сдлалъ пращу и, набравъ гладкихъ голышей, убилъ ими съ дюжину мелкихъ пташекъ пустыни. Обдъ его былъ обезпеченъ. Надо было найти воды. Она журчала неподалеку. Флореасъ пошелъ на звукъ… Ручей текъ обильною волною изъ-подъ низко нависшихъ орховыхъ кустовъ. Флореасу показалось страннымъ правильное ложе потока. Нагнувшись къ вод, онъ увидалъ, что когда-то ручей былъ заключенъ въ мраморныя плиты: желтоватый гладкій камень еще проглядывалъ кое-гд сквозь густой мохъ, темнымъ бархатомъ облпившій дно и стнки источника. Раздвигая цпкія втви оршника, Флореасъ пошелъ вверхъ по теченію и скоро добрался до обширной лсной поляны. На ней въ безпорядк громоздились срые громадные камни. Флореасъ узнавалъ ступени, обломки карнизовъ; толстая колонна съ отбитою капителью лежала поперекъ дороги… Посредин поляны возвышалась груда камней въ полроста человческаго, похожая и на очагъ, и на надгробный памятникъ. Осколки мраморнаго щебня валялись кругомъ. Ручей текъ прямо изъ-подъ этой груды, которая, какъ и его русло, была когда-то обдлана въ мраморъ. Еще виднлись кое-гд слды обшивки, испещренной бурыми буквами давно разрушенной и утратившей смыслъ надписи. Флореасъ прочиталъ:

Оружейникъ оглядлъ мстность и подумалъ, что расположиться для обда здсь, на полян, между зелеными стнами узкаго ущелья, пріятне, чмъ въ песчаной пустын, только-что имъ оставленной. Онъ устроилъ костеръ на древнемъ памятник-очаг и, нанизавъ убитыхъ птицъ на гибкій прутъ, изжарилъ ихъ надъ огнемъ. Синій дымъ весело поднялся къ небу зыбкимъ столбомъ. Голодный Флореасъ наскоро сълъ свой скудный обдъ, запилъ водой изъ ручья…

Его сморило сномъ.

Флореасъ проснулся впотьмахъ, позднимъ вечеромъ. Ему очень не хотлось вставать съ земли, но онъ сдлалъ надъ собою усиліе… И, вмст съ тмъ, какъ онъ поднималъ свою еще отягченную сномъ голову, онъ видлъ, какъ поднимается изъ праха поверженная колонна. Онъ бросился къ ней, — на ней не оставалось ни мховъ, ни ракушекъ, ни плсени: блестящій и гладкій столбъ краснаго порфира, гордо увнчанный бломраморнымъ узоромъ капители. Флореасъ осязалъ воскресшую колонну, чувствовалъ ея холодъ… Десятки такихъ же колоннъ съ глухимъ рокотомъ выходили изъ-подъ земли, слагаясь въ длинные портики. Дымный и грязный очагъ превратился въ великолпный жертвенникъ. Костеръ Флореаса разгорлся на немъ съ такою силою, что розовое пламя, казалось, лизало своими острыми языками темное небо, и зарево играло на далекихъ скалахъ. Цвточныя гирлянды змями взвивались невдомо откуда, прицплялись къ колоннамъ и, чуть качаемыя втромъ, тепло и мягко обввали Флореаса благоуханіями.

Молодой человкъ понялъ, что стоитъ y разгадки тайны, въ которую вовлекли его прошлою ночью невдомые звуки. A они, какъ нарочно, снова задрожали въ воздух, но уже не рыдающіе, какъ вчера, a весело-торжествующіе. Ущелье сверкало тысячами огней, гудло праздничнымъ гуломъ тысячеголовой толпы. И голоса, и огни близились къ храму. Предъ изумленнымъ Флореасомъ медленно проходили важные сдобородые мужи въ длинныхъ блыхъ одеждахъ, украшенные дубовыми внками, и становились рядомъ налво отъ пылающаго жертвенника, a направо сбирались рзвою толпою прекрасныя полуобнаженныя двы. Ихъ тла были, какъ молоко. Флореасу казалось, что он свтятся и прозрачны, какъ туманъ, летающій въ лунную ночь надъ водами Арно. Каждая потрясала дротикомъ или лукомъ; y иныхъ за плечами висли колчаны, полные стрлъ; многія сверхъ короткихъ, едва закрывавшихъ колна, туникъ были покрыты пестрыми шкурами зврей, неизвстныхъ Флореасу. Нмъ и неподвиженъ стоялъ оружейникъ въ широкомъ промежутк между рядами таинственныхъ мужей и двъ… Онъ начиналъ думать, что попалъ на шабашъ бсовъ, но никогда не предположилъ бы онъ, чтобы бсы могли быть такъ величавы и прекрасны. Новые огни, новые голоса наполнили храмъ. Девять женъ чудной красоты поднимались по мраморной лстниц, сплетаясь хороводомъ вокругъ мощнаго юноши, который сіялъ, какъ солнце, и блескъ, исходившій отъ его лица, затмвалъ блескъ лампадъ храма. Въ рукахъ юноши сверкала золотая лира, и со струнъ ея летли т самые звуки, что приманили Флореаса. И мужи въ блыхъ одеждахъ, и вооруженныя двы упали въ прахъ предъ лицомъ юноши. Остался на ногахъ только Флореасъ, но его какъ будто никто не замчалъ въ странномъ сборищ, хотя стоялъ онъ ближе всхъ къ жертвенному огню. Юноша гордо сталъ предъ жертвенникомъ, опередивъ Флореаса, и, радостно простирая къ огню руки, воскликнулъ голо-сомъ, подобнымъ удару грома:

— Проснись, сестра! Твое царство возвратилось.

Радостно зазвенли золотыя струны его лиры, и онъ заплъ гимнъ, отъ котораго потряслись скалы, зашатались деревья въ ущельи и, какъ испуганныя очи, замигали звзды на неб. Онъ плъ, a вокругъ него съ крикомъ неслись въ пляск его прекрасныя спутницы. Мужи въ блыхъ одеждахъ и вооруженныя двы подхватили гимнъ. Схватившись за руки, они оплели жертвенникъ цлымъ рядомъ хороводовъ. У Флореаса кружилась голова отъ мельканія пляски, звенло въ ушахъ отъ пнія, вопля и грома лиры. Онъ позабылъ вс молитвы, какія зналъ, рука его не хотла подняться для крестнаго знаменія.