— Если, бывало, бифштексъ не по вкусу, заберетъ его съ тарелки, да и пуститъ мн въ лицо черезъ столъ. Супъ не понравится — супомъ плюется…

— Вы называете это — «не было особыхъ недостатковъ»?

— Что же? у другихъ хуже бываетъ… Тогда онъ меня, по крайней мр, не билъ…

Съ теченіемъ времени къ скупости прибавилась странная жестокость — сперва по отношенію къ постороннимъ: мальчиковъ въ своемъ магазин молодой купецъ билъ за каждую, даже самую ничтожную вину съ такою свирпостью, что они убгали одинъ за другимъ, а жена трепетала:

— Не миновать намъ бды — попадемъ подъ судъ.

— Эка важность, что бью! — оправдывался мужъ:- меня самого били… и не такъ еще! вотъ и вышелъ человкомъ…

Пугала окружающихъ не самая наклонность купца къ бойлу — «всхъ ихъ били и вс вышли людьми» — но, что онъ билъ не спокойно, — не для наказанія, — зврлъ, нанося удары… Въ полномъ своемъ ужас развернулась его разнузданность на руку, когда подросли и стали учиться дти. Не зная по-латыни ни одного слова, отецъ вздумалъ репетировать сынишку-гимназиста.

— Какъ же это онъ ухитрялся?

— А онъ когда-то начиналъ учиться по-французски, — такъ буквы помнилъ. Спрашиваетъ, бывало, у Коли слова и смотритъ, на первую букву, такъ ли начинается слово, какъ Колька отвтитъ. Столъ?.. Если Колька ошибается, скажетъ вмсто «mensa», положимъ «mensis» — отецъ не замчаеть: хорошо! молодецъ!.. Но, если бы онъ ошибся въ первой букв — ну, обмолвился бы хоть tensa или pensa, — у отца сейчасъ же наливаются кровью глаза: такъ-то ты учишься, мерзавецъ? Ремень въ руки — и пошло живодерство.

А мы еще смемся надъ горбуновскимъ анекдотомъ, какъ купецъ выдралъ сынишку за «Софонизбу», почитая ее за неприличное слово! Впрочемъ, я зналъ барышню, которая на вопросъ, что подлываетъ ея сестра-курсистка, важно отвчала:

— Изучаетъ какую-то Спинозу… должно-быть, очень мудреная болзнь, потому что давно уже изучаетъ…

«Дтоубійство по мелочамъ» вызывало рзкія сцены между родителями, кончавшіяся тмъ, что освирплый мужъ колотилъ и жену. Но у жены были защитники — братья, жившіе въ томъ же дом, черезъ лстницу, и ради нихъ семейный палачъ немного сдерживался. Чтобы ускользнуть отъ вмшательства жены и необходимости колотить ее, а потомъ имть непріятныя объясненія съ шурьями, жалкій, одичалый человкъ придумалъ систему келейныхъ наказаній. Запрется въ кабинет и поретъ мальчишку:

— Я съ тебя шкуру спущу, а если крикнешь, спущу и другую, и третью, — не безпокой маму.

Однажды, на шестой день посл родовъ, лежа въ постели, жена слышитъ далекое мычаніе, отчаянное, но ничего общаго не имющее съ человческимъ голосомъ.

— Что это? — въ испуг спрашиваетъ она дочь, сидящую у ея кровати.

— Ничего, мамаша… такъ что-то на улиц…

Но потомъ ей пришлось сознаться:

— Коля принесъ изъ гимназіи двойку, и папаша его третій день поретъ…

Родильница вскочила съ постели и босикомъ побжала выручать сына, забывая, какой опасности себя подвергаетъ… Произошла страшная сцена… Одинъ изъ братьевъ пришелъ на крикъ… И такова сила традиціонной боязни «не пущать на домъ „марали“, что несчастная женщина, въ эту ужасную минуту, напустилась на своего же защитника:

— Зачмъ ты суешься между мужемъ и женою? Столкуемся и сами…

— Помилуй: ты можешь умереть отъ его безобразія.

— Это мое дло.

Послдовала болзнь, жестокая и долгая, какъ вс женскія болзни, изнурительная и ведущая за собою цлый circulus vitiosus нервныхъ разстройствъ, малокровія и другихъ недомоганій. Пошли лекарства, доктора, скитанія по медицинскимъ звздамъ всхъ величинъ… Клейнъ, Шервинскій, Остроумовъ, поздка въ Крымъ, житье въ санитарной колоніи Ограновича… Кажется, за это время доврительница моя сама немножко отстала отъ дтей и, какъ говорится, запустила ихъ…

Отношенія мужа къ жениной семь, къ тестю и шурьямъ были нехороши. Свой магазинъ онъ прикрылъ во время торговой заминки и, продавъ его тестю, самъ пошелъ къ нему же въ приказчики, на трехтысячное жалованье. Сдлка была выгодная, но зять считалъ себя обиженнымъ и въ особенности тмъ, что тесть потребовалъ уплаты по векселю десяти тысячъ, данныхъ имъ на открытіе магазина.

— Папаша, какъ вамъ не стыдно, въ самомъ дл? — набросилась на старика и дочь.

— Не хочешь ли хоть сейчасъ получить отъ меня эти деньги?

— Зачмъ же вы ихъ съ насъ требовали?

— Затмъ, чтобы, когда мужъ тебя броситъ, ты имла свой кусокъ хлба.

Лечилась моя доврительница и въ Крымъ създила на счетъ отца. Мужъ не далъ ни копейки.

Дома продолжалось все то же: глупая скупость и безчеловчное битье смертнымъ боемъ жены, дтей, прислуги. Иногда на безобразника находили какъ будто минуты просвтлнія — и онъ смирялся предъ женою, каялся, что и самъ не знаетъ, какъ это вскипаетъ въ немъ сердце, затихалъ немножко, а затмъ устраивалъ скандалъ, горшій прежняго… Надо замтить, что мы имемъ дло не только не съ пьяницею, но даже съ вовсе непьющимъ человкомъ.