— До свиданія, мой дорогой! Завтра я ду въ Парижъ…

— Какъ въ Парижъ?

— Такъ въ Парижъ. Что длать? — дла, заботы…

— А я?!

— А ты останешься во Флоренціи.

— Когда же ты вернешься?

— Никогда.

— Это что за шутка?

— Безъ всякихъ шутокъ — мы разстаемся навсегда.

— Ты измняешь мн? разлюбила?

— Если хочешь, да… А, впрочемъ, я никогда и не любила тебя…

— Что такое?!

Стоитъ онъ, бдный, — потерянный, блдный, жалкій, — ничего не понимаетъ… лепчетъ:

— Позволь, — а наши отношенія, наша связь… что же они значили?

— А значили они, любезнйшій мой, то, что вы ужъ черезчуръ много говорили въ вашей рчи за Люнди о безкорыстіи, неподкупности, соціальной честности. Вотъ мн и захотлось испытать васъ: каковы-то вы сами не на словахъ, а на дл? — и оказались вы тоже субъектомъ весьма удобопокупаемымъ и небрезгливымъ. По крайней мр, «черпать изъ грязнаго источника» — видите, какъ я помню вашу рчь! — и деньги, и ласки вы нимало не стснялись, не уступая въ этомъ отношеніи никому изъ вашихъ соотечественниковъ…

Я думала, что Лега убьетъ меня: такимъ звремъ онъ кинулся ко мн, - но у меня былъ револьверъ на-готов. Слава Богу, не пришлось пускать его въ ходъ… Лега опамятовался, схватился за голову и выбжалъ изъ комнаты… Больше я не видала его. Тмъ эта скверная исторія и кончилась. Что я отвратительно вела себя въ ней, можете не говорить: знаю сама. У меня лично осталось отъ нея самое непріятное воспоминаніе, что-то въ род великопостной отрыжки въ душ… Теперь, Владиславъ Антоновичъ, идите спать; я васъ не задерживаю.

— Одно слово, Анастасія Романовна: любили вы, хотя немного, этого Лега?

— Нтъ, если бы любила, врядъ-ли бы сумла такъ жестоко порвать съ нимъ. Нтъ: гд ужъ мн любить! Мсто любви — въ сердцахъ мягкихъ и — что-бы вы тамъ ни говорили! — немножко глупыхъ, а меня даже мой сіятельный супругъ, хотя и терпть не можетъ, а все-таки зоветъ кремнемъ и умницей!…

1911