– Это короли неверные и не самодержцы, – возражали послы, – что пользы, что они присягали, когда не держали своей присяги; а государево слово крепкое.

– И гетман, и мы, и вся старшина верим вам так, а для народа нужна присяга, иначе он опять забунтует.

– Это уж ваше дело справляться с вашим народом, учить их и унимать от непристойных речей.

Полковники вернулись к гетману. После шумных споров между полковниками присяга состоялась. Гетман присягнул первый, а за ним Выговский, вся войсковая старшина и полковники.

Из собора поехали на съезжий двор, где Хмельницкий принял дары царя: знамя, булаву, ферязь, шашку и соболей.

На другой день присягали казаки и мещане, и эта присяга заняла целый день.

Десятого января состоялась свадьба Довгуна с Катрей. Невеста уже с год жила в семье Богдана; она еще прежде знала жену его Анну или, как ее звали казаки, Филиппиху. Молодая гетманша высокая, чернобровая, разбитная казачка всех развеселила на свадьбе. Она была посаженной матерью новобрачной и задавала тон на пиру, заводила игры и песни, отплясывала гопака и то и дело обносила гостей пивом, горилкой, вином и сахарными яствами.

Через три дня Довгун со своей молодой женой уехал вместе с послами в Киев.

Катри рассчитывала повидаться там с пани Кисель. Послы должны были там присутствовать при присяге казаков, а оттуда проехать в Нежин, в Чернигов с той же целью и затем вернуться в Москву.

При прощании Довгун трижды поклонился в ноги Хмельницкому и сказал:

– Прощения прошу у пана гетмана, если его чем-нибудь обидел; нужны будут мои услуги, пусть пан гетман скажет слово и я опять вернусь к нему. – Спасибо, Иване! – обнимая его сказал гетман. – Я твоих услуг не забыл и уже говорил о тебе послу московскому. Дай Бог, чтобы тебе счастливо жилось на новом месте и чтоб мне не пришлось опять звать тебя на войну с ляхами. Они теперь, Бог даст, образумятся и побоятся нашего союза с восточным царем.

Переяславльский договор только на время успокоил волнения в Украине. Недовольных оказалось гораздо больше, чем ожидал Хмельницкий. Киевское духовенство совсем не хотело присягать московскому царю; полковники присягнули тоже не все и, несмотря на угрозы гетмана, некоторые из них ушли на Запорожье, уводя с собой толпы недовольных. Полковник Богун со своими Богужанами "уперся, как вол", как говорил про него Хмельницкий, и ни за что не хотел признавать над собой власть восточного царя. "К ляхам я не пойду, говорил он, и бить их буду доколе сил хватит, а московскому царю тоже покорен не буду: что за неволя из старого ярма лезть в новое.

Скоро московские полчища вступили в Польшу и началась упорная борьба, длившаяся почти два года.

Хмельницкий в это время вступил в борьбу с поляками с юга и, пока русские один за другим брали литовские города, дошел до Львова и заставил горожан заплатить ему богатый выкуп.

Поляки понимали, что упрямый казак вновь становится грозным, старались умилостивить его. Король послал Хмельницкому письмо, полное комплиментов, а королева прислала жене его в подарок драгоценный камень и даже написала ей прелюбезное письмо, прося ее заступничества перед гетманом.

Богдан Хмельницкий так расчувствовался, что заплакал, но на предложение короля – разорвать союз с Москвой и со Шведами не согласился. Союз с Москвой, однако, не удовлетворял гетмана.

Между ним и боярином Бутурлиным, командовавшим русскими полками, посланными на помощь казакам, часто возникали несогласия. Бутурлин жаловался на медлительность и нерешительность гетмана, на недоверие и подозрительность казаков.

Когда же русские заключили перемирие с поляками, и известие это дошло до Хмельницкого, он совсем вышел из себя, рвал на себе волосы, плакал, проклинал царя и гнал от себя своего писаря:

– Это ты, ты виноват! Ты первый надоумил меня заключить союз с Москвой, лучше мне было дружить с басурманами.

Выговский упал ему в ноги и умолял укротить свой гнев.

– Быть может, до нас дошли неверные слухи, – говорил он.

Но Хмельницкий не хотел слушать и тотчас же послал за полковниками. Выговский забежал к ним вперед и надоумил каждого из них уговорить гетмана не разрывать союза с Москвой.

Когда Хмельницкий выразил полковникам свои опасения, они возразили ему.

– Невозможно, чтобы царь опять отдал нас в руки врагов православной веры. Если нам, не узнавши подлинного дела, да отступить от его царского величества, мы во всем свете прослывем за изменников и клятвопреступников. Гетман сделал вид, что убедился доводами полковников, а сам заключил договор со шведами и венграми.

Это дошло до царя Алексея Михайловича, и он послал к Хмельницкому окольничего Бутурлина и дьяка Михайлова со строгим выговором.

Богдан в это время сильно расхворался. Силы его с каждым днем слабели; он становился мрачен, раздражителен и часто по долге задумывался. В последнее время он особенно привязался к своему шестнадцатилетнему сыну Юрию. Он почти не отпускал его от себя и много говорил с ним о делах.

– Почем знать, – говорил он ему, – может быть, тебе все это и пригодится.