– Правда, все правда! – с горечью подтвердил Хмельницкий.

– Что же ты думаешь делать и какой помощи ждешь от нас?

– Думаю, что ты по старой дружбе не откажешь поднять запорожскую силу…

– Поднять запорожцев не трудно, – в раздумье проговорил кошевой, – и теперь самое время; пойдут на кого угодно, лишь бы не сидеть, сложа руки… Но дело это нескорое, все теперь поразбрелись, в Сечи и трех тысяч не наберется, надо кликнуть клич, а как огласишь такое дело, оно не выгорит… Подле самого Запорожья сидит польская залога: пятьсот регистровых казаков да триста жолнеров… Я думаю, что пан коронный гетман уже послал к ним гонца, и они тебя как красного зверя выследят…

– Это все я уже обдумал, друже, – возразил Богдан. – В Сечи у вас я не остановлюсь, буду жить у Довгуна на Томаковке… А ты не разглашай нашего дела, собирай людей потихоньку да помаленьку… Потом я думаю проехать и в Крым, к хану, буду просить у него помощи.

– Верю тебе, пане Богдане! Если ты затеял дело, то и обдумал его. Постараюсь исполнить то, о чем ты просишь… Месяца два-три на это потребуется. А пока будешь жить у нас, вот тебе мой совет: опасайся всякого, держись в стороне, от залоги и старайся выиграть время. Хмельницкий распрощался с кошевым и отправился к Ивашку. Через несколько часов он уже был в скромном жилье молодого казака, притаившемся в углу острова в густом лесу. Довгун устроился хозяйственно: во время его отсутствия другой казак смотрел за пчелами, за хатой и кормил пару запасных коней. Богдана ждало целое пиршество. Кроме обычной соломаты, на столе была и тетеря, т. е. Рыба, сваренная с жидкой просяной кашей, и калачи, и свежий мед, и даже две бутылки венгерского; недоставало только мяса, но его заказывали заранее, и хозяин извинился, что не может попотчевать своего дорого гостя жарким. Приехавшие с Хмельницким казака расположились в просторном сарае; Богдана Довгун поместил в своей хате, сам же перебрался на ветхий чердачок.

Так прошло несколько дней и, по-видимому, все было спокойно, но из осторожности Богдан посылал то того, то другого из более ловких казаков на разведки. Как-то раз утром отправился Брыкалок. Часа через два он вернулся обратно и поспешно вошел в горницу Богдана.

– Не ладно дело, батько, – проговорил он. Пан коронный гетман узнал, что ты в Сечи, он приказал залоге тебя схватить… Если мы живо не уберемся отсюда, то всех нас переловят, как кротов в норе.

Через несколько минут все закопошились. Решено было воспользоваться несколькими лодками, стоявшими в бухте, и спуститься в лиман; коней же послать сухим путем с кем-нибудь из слуг. У Довгуна были знакомые на низовых островах, и он рассчитывал хоть на время укрыть там Хмельницкого. Весь маленький отряд отправился к бухте, разместился в трех больших лодках с камышовой обшивкой и острыми кормою и носом. Взяли на дорогу съестных припасов, запаслись оружием и порохом, дружно ударили веслами и понеслись по только что вскрывшейся реке. Первый день путешествия прошел благополучно; они остановились в камышах на ночь, а утром тронулись дальше; в полдень они собирались пристать к берегу и, оставив лодки в камышах, продолжать путь далее на конях, ожидавших их в условленном месте. Слуги же приведшие коней, должны были вернуться в Сечь на лодках. Кони немного запоздали; Хмельницкий решил расположиться на отдых в небольшом овражке у так называемого зимовника, т. е. Сторожа-корчмаря, жившего в своей маленькой хатке у колодца. Не успели путешественники позавтракать, как вдали послышался конский топот, и через несколько минут прискакали во всю прыть слуги с табуном коней, взмыленных, измученных, загнанных.

– Что такое? – в тревоге спросил Хмельницкий.

– Ляхи за нами по пятам гонятся!

Ивашко тотчас же нашелся.

– Нам надо взять в сторону и скрыться в том лесочке, так как теперь нам от них не ускакать. Мы выиграем время, а как стемнеет, можем продолжать путь дальше.

Густой лес на краю оврага хорошо укрыл беглецов. След их терялся в ручье, текшем по оврагу и скрывавшемся за опушкой. Богдан поставил по опушке несколько сторожевых, они тихо спешились и спрятались за деревьями, остальные же отошли в глубь, соблюдая всевозможную осторожность. Нельзя было себе представить, чтобы неприятель не выследил их позиции; но дело было главным образом в том, чтобы выиграть время и не выдать сразу своей малочисленности.

Отряд, посланный в догоню за Хмельницким, состоял из пятисот казаков и трехсот жолнеров. Доехав до оврага, польский отряд выставил разведчиков. Сперва они поискали следов и, не найдя их, донесли своим начальникам, что, по-видимому, казаки скрываются в лесу. Тогда вся залога окружила лес и остановилась в выжидательной позиции, не решаясь напасть. Поляки совершенно верно рассчитали, что, когда смеркнется, казаки захотят пробиться дальше. Богдан между тем советовался со своими товарищами.

– Нам нет другого исхода, как попытаться побить поляков их же оружием. В этой залоге у меня есть несколько доброжелателей между регистровыми. Надо, во что бы то ни стало, переговорить с ними. Кто из вас отважится на это?

– Я, батько! – нисколько не задумываясь, вызвался Ивашко.

– И я тоже! – отозвался и Брыкалок.

Нашлись и еще охотники, но Хмельницкий заявил:

– Двоих довольно! Смотрите же, други, – сказал он, обращаясь к обоим запорожцам, – от вашего уменья зависят наша жизнь и спасение. Будьте мудры и красноречивы, говорите то, что вам Бог на душу положит.

– Слушаем, батько! – ответили казаки.

К ночи жолнеры выбрали удобную позицию в овраге у ручья, а казакам приказали оцепить лес и стеречь Хмельницкого. При малейшей попытке его к бегству они рассчитывали тотчас же быть наготове и вовремя поспеть ко всеобщей схватке. Густая цепь казаков неподвижно стояла настороже с атаманами во главе, зорко всматриваясь в темноту ночи. Вдруг недалеко от одного из атаманов в овраге раздалось глухое, едва слышное: "гук-гук!" Окрик этот слишком был знаком казацкому уху; так обыкновенно вольные казаки перекликались с регистровыми, когда нужно было переговорить о чем-нибудь важном.

– Кто там? – также тихо откликнулся атаман.

– Братья казаки! – был ответ.

– Что вам нужно?

– С поручением от Богдана, – тихо произнес Ивашко, наполовину показываясь из оврага.

Ближайшие казаки придвинулись к послам и образовали тесный круг. В первую минуту атаман сжал в руке саблю, предполагая какой-нибудь обман; но увидя безоружных запорожцев, тотчас опустил руку и ласково спросил:

– Какое же поручение ваше?

Ивашко снял шапку и низко поклонился на все четыре стороны; то же сделал и брыкалок.

Брыкалок начал:

– Братья казаки! Послал нас к вам батько наш Богдан, чтобы удержать вас. Для чего вы на своих идете? Нам ли, казакам, дружить с ляхами? Богдан вступился за правое дело, за веру православную, а вы хотите поднять на него руку.

Пока он говорил, все казаки собрались вокруг него и внимательно слушали.

– Если вы пойдете с ляхами на веру нашу благочестивую, то дадите за это ответ Богу, – прибавил Ивашко.

В толпе пронесся ропот, а Брыкалок продолжал:

– Разве не теснят вас ляхи так же, как и нас, вольных казаков, разве не терпите вы от них всякое надругание? И чем виноват пан Богдан, за что его преследуют? Только за то, что он, осмеянный и поруганный панами, стоит за правду, за народ русский и не потакает панским беззакониям… Как хотите, братья казаки, – закончил он, – вас больше, чем нас, вы можете нас перебить, а мы на вас рук не подымем.