– Уж не хочешь ли ты испросить нашего согласия на войну с нашими подданными? Мы тут кое-что слыхали про ваши замыслы.

– Светлейший хан, – смело проговорил Хмельницкий, – если мы, казаки, и были до сей поры врагами вашими, то только потому, что мы люди подневольные, от нас требуют этого ляхи. Вот, не соизволишь ли почитать королевскую грамоту, что мы получили от Владислава, – прибавил он, передавая грамоту придворному толмачу.

Тот прочитал ее про себя и стал медленно, фраза за фразой, переводить содержание ее на турецкий язык. Хан внимательно слушал, и время от времени брови его нетерпеливо хмурились.

– Да, эти ляхи предательский народ, – заметил он, когда чтение кончилось. – Они обещали платить нам дань и не заплатили еще ни гроша.

– Они ни во что считают твое ханское могущество, – поспешил вставить Богдан, – да еще и нас подучают идти войной против тебя.

– Чего же ты хочешь? – спросил хан милостиво.

– Знай, грозный повелитель, что мы тяготимся польским игом и решились теперь его свергнуть; вся Украина готова идти на ляхов. Выбирай же теперь одно из двух: либо оставайся дружен с ляхами, либо окажи нам помощь против этих изменников, которые втайне замышляют на тебя козни. Если ты нам поможешь, мы на век клянемся быть с тобой в дружбе и не помыслим воевать с тобой.

Хан подозрительно посмотрел на Богдана и с усмешкой проговорил:

– Чудно это, казак Хмель, с чего вдруг у вас такая любовь к нам взялась? Знаю я, вы воины храбрые и дружбе вашей мы были бы рады, только сегодня я тебе еще не могу дать ответа, поживи у нас, я посоветуюсь со своими верными помощниками и слугами, тогда и дам тебе знать о своем решении.

Аудиенция на этом пока и кончилась.

Хан отпустил Богдана, кивнул ему на прощание головою, и казаки вышли из залы. На пороге Ивашко очутился бок о бок с Катрей, которая теперь, в качестве слуги, нарочно толклась у двери, нетерпеливо посматривая на медленно подвигавшихся к выходу казаков.

– Ивашко! – проговорила она вполголоса над самым ухом казака.

Если бы гром грянул с неба, если бы молнии разразились над самой головой Ивашка, наверное, он бы не так оторопел, как при звуке этого голоса и при взгляде в темные глаза припавшего к его уху татарченка.

– С нами крестная сила! – едва выговорил он, бледнея и подымая руку, чтобы сотворить крестное знамение.

Катря схватила его за руку.

– Я не оборотень, – шептала она, – молчи только, не выдай меня, сегодня вечером я прибегу к вам.

Приложив палец к губам, сверкнув на него еще раз глазами, она тихо скользнула мимо, чтобы примкнуть к остальной свите мурзы Али.

– Что ты стоишь, братику? – смеясь толкал Ивашку под бок Тимош, –чего ты там шептался с татарченком?

Ивашко провел рукой по лбу, точно пробудился от долгого сна. Он хотел было что-то сказать, но одумался и промолчал. Мысль, что это была Катря, а не оборотень, как-то не уживалась в его голове. "А ну, как это все мне погрезилось?" думал он: "Еще на смех подымут, буду лучше молчать: до вечера недалеко".

Однако ему пришлось увидать Катрю раньше вечера. Только что успели они вернуться из дворца домой, как прискакал к ним гонец от мурзы Али с приглашением немедленно пожаловать для переговоров. Не переодеваясь, вскочили они на коней и отправились.

Мурза принял Богдана ласково, усадил его подле себя, пригласил сеть и прочих казаков и начал:

– Тотчас после того, как вы ушли из дворца, у нас был совет, хан передал вашу просьбу, но прибавил, что боится измены со стороны казаков. Он думает, не подослан ли ты, Хмель, к нам нарочно от короля. Что, как вы выманите татар в поле, да и наведете на польское войско?

Говоря это, мурза пытливо посматривал на Хмельницкого, наблюдая, какое действие произведут его слова.

Хмельницкий гордо поднял голову и отвечал:

– Я не обманщик и не изменник! Все, что говорил хану, истинная правда, а если хан мне не верит, то я могу присягнуть ему.

– Не поверит хан присяге, – сомнительно покачивая головой, сказал Али, – поляки тоже присягали, что будут платить дань, а вот не платят же. – Ну, так я оставлю хану в заложники моего сына, – решительно проговорил Богдан, – слышишь, Тимош, останешься здесь, в заложниках?

– Как прикажешь, отец, – отозвался Тимош, – отчего же и не остаться. Дело наше чистое, мы не обманщики, не предатели… Однако, жаль, что не придется мне за родину постоять…

– Вон какого богатыря себе вырастил! – с удовольствием посматривая на Тимоша, проговорил мурза, – славный вояка!..

– Успеет еще навоеваться, – сказал Богдан, – войны с панами на всех хватит…

– Так я передам хану о том, что ты готов присягнуть и оставить заложником сына?

– Готов, – подтвердил Хмельницкий.