– Совершенно верно угадал пан воевода, – отвечал с поклоном Выговский. – Состою на службе у пана гетмана Богдана Хмельницкого ил, вернее сказать, намереваюсь состоять, пока же нахожусь на испытании.

– Пан Иван шутит? – проговорил Кисель, недоверчиво на него посматривая. – Богдан Хмельницкий, по-первых, не гетман, а мятежник; польские войска с Божьей помощью приведут его в повиновение.

– Польские войска? – усмехнулся Выговский. – Пан воевода, видимо, не знает самых свежих новостей. Могу его уверить, что польских войск больше не существует, они наголову разбиты Хмельницким.

Кисель с изумлением слушал его.

– Пан Иван, надеюсь, не шутит? – серьезно проговорил он.

– Нисколько, пан воевода! Я сам участвовал в сражении при Желтых водах, был взят в плен с другими панами и присутствовал при смерти молодого Потоцкого.

– Боже мой! Боже мой! – воскликнул Кисель, набожно крестясь. – За что ты прогневался на бедную Украину? И пан Иван так спокойно говорит обо всем этом? – обратился он к Выговскому.

– Я православный, как и пан Кисель, – отвечал Выговский.

Кисель пожал плечами.

– Однако, пан, наверное, сказал в шутку, что служит пану Хмельницкому?

– Нет, я говорю это серьезно. Я имею намерение сделаться писарем при пане Богдане.

– Ах, пан Иван, пан Иван! – укоризненно проговорил Кисель. – Попасть пану с ним вместе на виселицу!

– Не думаю, пан воевода, – с лукавой усмешкой проговорил Выговский. –Напротив, я уверен, что Хмельницкий подымется очень высоко. Во имя старой дружбы советую и пану воеводе переменит мнение о пане Богдане. Он, по-видимому, доброжелатель пана Киселя, а теперь не следует пренебрегать его расположением.

Кисель угрюмо молчал.

– Собственно говоря, я к пану Киселю по делу, – меняя тон, проговорил Выговский и недоверчиво посмотрел на священника.

– Если это дело касается пана Хмельницкого, – с иронией отвечал Кисель, – то пан будущий писарь смело может его изложить в присутствии отца Василия: он тоже один из почитателей этого казака.

– Пан Хмельницкий послал меня в Чигирин с некоторыми поручениями, при чем велел заехать и к пану воеводе. Ему известно, что пан в хороших отношениях с московскими соседями, поэтому он просит пана обратиться к знакомым воеводам и расположить их к казацкому дело.

– Вот чего захотел пан Хмельницкий, – проговорил Кисель. – Он желает союза с Москвой? А если московские люди не захотят иметь с ним дело и дадут помощь панам?

– Пан Богдан надеется на влияние пана воеводы, – отвечал Выговский.

Кисель задумался; казалось он что-то соображал.

– И пан Иван говорит, что у Богдана много войска? – спросил он.

– У него несметное войско! – подтвердил Выговский. – Известный татарский богатырь Тугай-бей заключил с ним вечный союз, да и хана Крымского с минуты на минуту ожидают с его ордой.

– Не говорил ли я отцу Василию?!.. – воскликнул Кисель, обращаясь к священнику. – Я подумаю, пан Выговский, – ответил он посланному, – и тогда пришлю ответ пану Богдану. Это дело слишком серьезно, чтобы решить его поспешно. Оно тем более серьезно для меня, так как я сразу могу встать в дурные отношения с благородным шляхетством, а как православному, мне уже и без того не оказывают большого доверия.

Пан Выговский стал откланиваться.

– Желаю пану всего хорошего на его новом поприще, – с некоторым оттенком иронии сказал Кисель, провожая гостя.

В тот же вечер пан воевода написал два письма: одно к воеводе Севскому, другое в Москву, к одному из бояр. Воеводу он просил подать помощь против мятежного казака, не допустить его при содействии татар разгромить Украину и Польшу, а также просил передать об этом воеводе Хотмышскому. В Москву он сообщил узнанные им новости и благодарил московских бояр за готовность подать помощь против мятежника. Затем он велел просить к себе монаха Петрония Ляшко и имел с ним долгое совещание. Он сообщил ему все новости, услышанные от Выговского, и прибавил:

– Как ты полагаешь, Петроний, что мне теперь делать?

– Полагаю, не следует показывать и вида, что пан воевода не одобряет действий Хмельницкого. Надо отвести ему глаза, постараться подействовать на него своим красноречием, упирая особенно на то, что и пан воевода также предан православной вере, умолять его послать депутацию на сейм и обещать ему свое содействие для примирения с панами…

– Я и сам так думал, – отвечал пан воевода, – и, конечно, мог бы как-нибудь примирить Хмельницкого с сеймом… Я знаю, что этот казак не прочь дружить с панами, но меня смущает одно: дружба его с татарами… Разве убедить его отослать орду, по крайней мере, на время переговоров?