Как ни странно, из-за этой женщины у меня испортилось настроение. Но я понял это, лишь когда она встала из-за столика. В ее спине и движениях было что-то знакомое. Мне не хотелось встречаться с ней. А можно сказать и так: она была мне неприятна или напоминала кого-то, кто был мне неприятен, но вот кого именно, я вспомнить не мог. В ней было что-то зловещее. Как будто она сидела и желала мне зла. Я не мог припомнить никого, кто бы мог так меня ненавидеть. Нет-нет, не смейтесь. Вы знаете, со мной такое бывает… Но все-таки, кто же эта женщина?…

Ян остановился, слушая Эрлинга.

— Я готов серьезно отнестись к твоим словам, — сказал он, — но при условии, что ты не будешь наивным. Мне смешно, когда ты говоришь, что не можешь припомнить ни одной женщины, у которой были бы причины тебя ненавидеть. Ты просто обманываешь себя, чтобы спокойно спать по ночам. Хочешь, я назову этих женщин по именам? К ним можно также прибавить их дочерей и матерей. Ты допустил в жизни большую ошибку. Это и создало тебе много врагов, о которых ты даже не помнишь.

— Какую ошибку?

— Когда ты был таким же безымянным, как инфузория, ты тоже весьма интересовался девушками. Большинство из них ты давно забыл. Но это ничего не меняет. Теперь они превратились в злых женщин. Злых в основном на тебя. Впрочем, их можно и не считать. Хватит и других. Что, например, ты думаешь…

Ян снова начал ходить. Он закончил фразу, уже повернувшись к ним спиной:

— Что, например, ты думаешь о той девушке, у которой было такое сказочное имя… кажется, Гюльнаре?

Эрлинг смотрел на Яна, но молчал.

— Дело не в этом, — вмешалась Фелисия. — В Осло ты пил, и в поезде у тебя случился приступ белой горячки. Бери пример с Яна, он никогда так не напивается, поэтому ему и не мерещатся коварные женские спины в вагоне-ресторане на перегоне между Драмменом и Конгсбергом. Ты никогда в жизни не видел ту женщину, она ехала в Конгсберг, чтобы навестить свою тетю, страдающую геморроем, от которой она надеется получить наследство. Или — что еще больше похоже на правду — ты провел ночь в Осло с одной из ночных бабочек, и в поезде тебе померещилась ее спина.

Разговор оборвался, потому что Юлия принесла цветы, срезанные в теплице Фелисии. Она отдала Фелисии ключ, положила пряно пахнущие хризантемы между кофейными чашками и мимоходом поцеловала Эрлинга в лоб. С ней в комнату ворвалось дыхание зимнего холода.

Фелисия погладила ее по руке. Эрлинг посмотрел на Юлию. Это было то же самое, что смотреть в глаза самому себе. Мне повезло, у меня есть дочь и нет никаких хлопот.

Весь вечер Фелисия с трудом скрывала свое мрачное настроение. Днем Эрлинг позвонил из Осло и поговорил с Юлией. Он собирался выехать в Венхауг с первым же поездом. Через некоторое время Фелисия вернулась из своей теплицы, и Юлия сказала ей о звонке Эрлинга. Ее немного удивило, что Фелисию как будто не обрадовало это известие.

Когда Фелисия узнала о приезде Эрлинга, в ней всколыхнулась волна ненависти к Туру Андерссену — ей и в голову не приходило, что она способна испытать к садовнику столь сильное чувство. Только что она заставила его полчаса простоять на сильном морозе, глядя в щелку на чужую обетованную землю. Это было недостойно, но тем сильнее была ненависть к садовнику, осквернившему ее радость перед встречей с Эрлингом. Ну почему Эрлинг не хочет переселиться в Венхауг? Тогда бы Тур Андерссен всегда приходил к закрытой форточке, нежити пришлось бы отступить.

Фелисия была в этом уверена, но даже себе самой не могла объяснить, почему свою тоску по Эрлингу она врачует игрой с садовником. Только двое мужчин имели над ней власть, первый — Эрлинг, перед которым она не устояла в юности, хотя за день до того и представить себе не могла, что такое возможно. Эрлинг Вик, этот сексуальный бродяга, соблазнил Фелисию Целомудренную, следуя старому избитому сценарию, и она это допустила. Второй раз ее волю победил Тур Андерссен. Фелисию соблазнили двое мужчин, и последним был Тур Андерссен, хотя между ними все время стояла стена. Почему? Наверное, мне просто казалось, что через одного этого дурака, стоящего по другую сторону стены, я получу всех мужчин мира, думала Фелисия. Я ходила по теплице словно окутанная их похотью. При мысли, что на этот раз он принесет ружье и выстрелит через форточку, меня била лихорадка, какой я не пожелала бы ни одной женщине. Мне не раз хотелось крикнуть ему: целься в голову, я слышала, что ты меткий стрелок! Но ведь и он мог промахнуться и изувечить меня, потому что между нами была эта проклятая форточка, может, он этого и хотел?… Может, и мне хотелось, чтобы на курок нажали сразу все мужчины мира, а не кто-нибудь один, например Ян или Эрлинг?

Никто, кроме Эрлинга, не мог заменить или устранить этого садовника. При слове устранить Фелисия вздрогнула. Когда Эрлинга не было в Венхауге, она устраивала свои оргии с нежитью, и из всей нежити для нее существовал только садовник. Она приняла тот единственный способ, каким Тур Андерссен мог любить ее. Если бы он покинул Вегхауг или же умер, наваждение исчезло бы. Другой не мог бы занять его место. Но почему именно Эрлинг служил ей противоядием? Может, это объяснялось тем, что он говорил грубости в самые горячие минуты, — пусть неохотно, но она признавалась себе, что ей это нравится. Или что он — теперь, правда, редко — каменел в момент кульминации, словно тролль при первых лучах солнца, и терял сознание? Когда в Стокгольме это случилось с ним первый раз, она испугалась и решила, что рядом с ней лежит труп.