— А каким образом, по-твоему, у них это получается? Ведь обычно серебряные ложечки лежат в местах, недоступных сорокам. Или ты думаешь, что сороку можно поймать на блесну?

— Не понимаю, при чем тут блесна?

— Очень просто, она тоже блестит.

— Да, но…

— Ты сам видел когда-нибудь, чтобы сорока несла в клюве что-то блестящее?

— Нет, но…

— Да, но… нет, но… Просто ты все это где-то вычитал, — твердо сказала Юлия. — Сороки не крадут несъедобных предметов, между прочим, я сама это проверяла. Взяла начищенные ложечки всех размеров, какие были в доме, но сорокам они оказались не нужны. Сороки даже не обратили на них внимания. Попробуй и ты проделать такой опыт. Положи рядом серебряную ложку и серебристую селедку, увидишь, что выберет сорока. Все это ложь и сказки. Если люди вбили себе что-то в голову, им очень трудно отказаться от этого. Надо все проверять самому.

Словно пчелиное жало в коже, подумал он.

Юлия оскорбленно продолжала:

— Сороки крадут серебро не больше, чем я. Я подкладывала им и бусы, и браслеты. Каких только блестящих предметов я не раскладывала там, где есть сороки, но они их не трогали. Это все сказки, придуманные каким-нибудь воришкой. Мне сороки нравятся, они такие забавные, но красть — они не крадут. И я не встречала ни одного человека, который бы видел это своими глазами. Ни разу. Кое-кто, конечно, станет утверждать, будто видел и не один раз, но такие люди обычно преувеличивают. Кто лжет, всегда преувеличивает. В Венхауге никто ничего подобного не видел.

В Венхауге никто ничего подобного не видел, думал Эрлинг.

— Да ты просто становишься фанатичкой, защищая сорок, — сказал он.

— В полете сорока похожа на две серебряные ложки.

— Какой странный образ. Это похоже на стихи.

Что кроется за этой горячей защитой сорок, думал он. Выдать себя — Юлия не выдала, но навела Эрлинга на кое-какие мысли. Почему она никогда не говорила ему, что в Венхауге пропадали вещи? Она-то должна была это знать. И тем не менее ни разу ни слова. Юлия знала все, что происходило дома. Почему же она ничего ему не сказала? Может, и у нее самой тоже что-то пропало? Или она кого-то покрывает? Или ломает комедию, но не осмеливается спросить, что же все-таки пропало? Если она знает, что пропадают вещи, хотя никто не говорил ей об этом… значит, она понимает, что подозрения падают на нее. Но все-тки, почему она так горячо защищает сорок?

Эрлинг сказал словно невзначай:

— Наверное, ты права, но подумай, сколько напрасных обвинений падало на их головы!

— Никто их ни в чем не обвиняет, — к его удивлению, ответила Юлия.

— Но послушай!..

— Нет, лучше ты послушай меня! Ты никогда не видел, чтобы сорока что-то украла, да и никто этого не видел. Поэтому никто по-настоящему в это не верит, только болтают глупости. Думаешь, хоть одного вора послушали бы, если б он свалил вину на сороку? Он бы первый понял, что это заведет его в тюрьму. Да ты и сам никогда бы не поверил такой глупости, уж коли на то пошло… Серебро… Ты бы сразу сообразил, что тут что-то нечисто.

За все эти годы Фелисия ни разу не приводила никаких доказательств, подтверждающих ее обвинения. Я плохой сыщик, думал Эрлинг, я все слишком усложняю. Любой полицейский, которому поручили бы расследовать это дело, не позволил бы своей дочери и близким друзьям запудрить себе мозги. Он выслушал бы рассказ Фелисии и задал бы ей такой вопрос: все это прекрасно, фру Венхауг, но почему вы решили, что в кражах повинна Юлия Вик? Тогда бы у Фелисии спала пелена с глаз и она поняла бы, что в полицейском протоколе черным по белому будет написано, что ее подозрения основаны лишь на том, что молодая девушка раньше жила в приюте…

А он сам? Согласился бы он так безоговорочно с тем, что украшения крадет его дочь, если б она не жила раньше в приюте?

Эрлинг не забыл Фелисию Ормсунд. За восемь лет, прошедшие после их встречи, она часто являлась ему, и он гадал, как сложилась ее судьба. Он был в жалком состоянии, когда неожиданно встретил ее в маленьком кафе в Стокгольме, где собирались норвежские беженцы. Его измучил неудачный брак, он пил без просыха целый год, был болен, боялся людей и тяжело переживал свой возраст. Он сам, да и все остальные тоже, смотрел на себя как на конченного человека.

Прежде всего ему захотелось узнать, замужем ли Фелисия, и он осторожно спросил у норвежца, сидевшего за соседним столиком:

— Та женщина у колонны? Я забыл ее фамилию… Кто она?

— Это Фелисия Ормсунд.

— Совершенно верно. Но это ее девичье имя. Разве она не замужем?

— По-моему, нет, ей лет двадцать пять, не больше, но на отсутствие женихов она пожаловаться не может.

Эрлинг не поднимал глаз. Как она еще молода, а ведь та история случилась в 1934 году! Если б не ее умудренный опытом взгляд и уверенная манера держаться, она могла бы сойти за двадцатилетнюю.

Он понял, что Фелисия сразу узнала его, и все время чувствовал на себе ее взгляд. Хорошо еще, что она не застала его врасплох. Люди ходили от столика к столику, о чем-то беседовали. Краем глаза Эрлинг видел, что несколько раз она оставалась за своим столиком одна. Но подойти к ней он не решался. Еще неизвестно, как она встретит его, а здесь было много людей, которые знали их обоих. Тот случай не делал ему чести, хотя у него и были смягчающие вину обстоятельства, если, конечно, Фелисия сочла бы Сесилию Скуг смягчающим вину обстоятельством.