Эрлинг осторожно взял стакан и выпил. Потом пошел и поставил стакан на тумбочку.

— Вот видишь, — сказал он, и Эйстейн обнаружил, что глаза у Эрлинга трезвые.

— Прекрасно. А теперь ложись.

— Нет. Мне надо еще кое-что выяснить. Я не понимаю. Мне нужен покой… Кого ты там бил?

Кто-то неожиданно засмеялся, и лицо Эйстейна озарила улыбка.

— Нет, старик, я никого не бил. Я сватался.

— Ты? Сватался? Неужели в Норвегии еще кто-то сватается после 1812 года? Подожди, вчера была суббота! Как можно свататься ночью? А почему она плакала? Ты что, бил ее, когда сватался? Я должен это выяснить. — Он немного подумал. — Фелисия споила меня. Может, и тебя она тоже споила?

— Я видел, как Фелисия подливала тебе, — спокойно сказал Эйстейн.

Эрлинг предостерегающе поднял руку:

— Она споила меня, потому что поселила в Старом Венхауге легкомысленных женщин. Фелисия очень проницательна.

Новый смех в коридоре.

— Что там такое? — Эрлинг хотел выйти и посмотреть. — Ты посватался сразу к нескольким? Сперва они плачут, потом смеются.

— Иди и ложись, так будет лучше, — сказал Эйстейн.

— Ни за что! У тебя там не найдется выпить? Ты своим звериным поведением испортил мне всю ночь, теперь я уже не засну.

В дверях показалась женщина. В сумерках узнать ее было невозможно, но Эрлинг вдруг понял, что это Биргит.

— Значит, ты посватался к Биргит Этрусской, а потом поколотил ее?

— Почему бы нам не угостить его, Эйстейн? Давай пригласим его к нам!

— Сначала вы должны меня вытереть, — сказал Эрлинг. — Он вылил мне на голову кувшин воды.

Биргит сняла с постели простыню и ею вытерла Эрлингу лицо.

Они прошли в соседнюю комнату. Эрлинг сел на один стул, Эйстейн — на другой, неожиданно Эрлинг обнаружил, что перед ним на кровати сидят две женщины, а не одна. Биргит и ее дочь. Эрлинг наморщил лоб.

— Ты посватался к одной, а побил другую? — спросил он.

Эйстейн протянул ему рюмку.

— По понятным причинам я не мог посвататься к собственной дочери, — сказал он.

Эрлинг поперхнулся. Он ничего не понимал.

— Кто же из них твоя дочь? — воскликнул он. — А, теперь понял! Ты изменил фамилию!

— Ты просто пьян. Моя фамилия всегда была Мюре.

Эрлинг смотрел на них, и его больной мозг с трудом вникал

в суть дела. Он опустошил рюмку, потому что боялся выронить ее из рук, и снова внимательно оглядел всех троих.

— Понятно, — сказал он. — Вот оно как. — И прибавил неожиданно разумно: — Тогда, значит, Фелисия зря меня напоила.

Он видел все как бы сквозь пелену, но обе женщины улыбались, в этом не было никакого сомнения. В Швеции они никогда не улыбались. Эрлинг открыл рот, потом снова закрыл.

— Эйстейн, — сказал он, немного погодя. — Либо я опьянел еще больше, либо начал кое-что понимать. А может, кое-что понял, потому что стал пьянее. Налей мне еще рюмку. Я хочу выпить с вами со всеми, а потом ты проводишь меня, чтобы я не заснул на полу по пути в свою комнату. Здесь или там. Жаль, что пьяному нельзя плакать, все будут считать, что он плачет, потому что пьян.

На другой день он ничего не помнил.

Вечером в воскресенье Эрлинг сказал:

— По совету присутствующих дам я проспал сегодня дольше обычного, потому что во мне уж слишком поднял голову Эрлинг из Рьюкана. Потом мы с Юлией и Аддой совершили прогулку. Мы глубокомысленно беседовали о жизни, девушки думали, что я в ней что-то смыслю. Я посоветовал им почитать «Историю Рима» Иосифа Флавия, Снорри Стурлусона, Ветхий Завет, Фрёдинга, Шекспира и «Похождения бравого солдата Швейка». Их это не устроило. Им хотелось узнать, что думаю о жизни именно я. Их интересовал мой взгляд на жизнь. Благослови их Бог! У меня нет никакого взгляда на жизнь. Кроме одного: человек должен принять те условия, какие ему ставит жизнь, другого выхода у него нет, все очень просто. Что же касается моего взгляда на жизнь или, как говорят, мировоззрения, то я принадлежу к тому большинству, которое, по крайней мере про себя, знает, что никакого мировоззрения у него нет. Однако в противоположность другим я этого не стыжусь. Людям, закончившим гимназию, кажется унизительным, если кто-то вдруг обнаружит, что у них нет собственного мировоззрения. Тогда как к этому следует относиться философски.

Похоже, большинство считает, будто каждый уважающий себя человек должен иметь мировоззрение. Они полагают, что оно есть у всех, и из кожи вон лезут, пытаясь внушить окружающим, что и у них тоже имеется этот духовный член. Не так давно по пути из Драммена в Конгсберг я разговорился в вагоне-ресторане с одним человеком, который, поглощая горошек, жаркое и отбивную, поинтересовался моим мировоззрением. Под мировоззрением эти люди подразумевают нечто туманное, вроде веры в какую-то систему и определения своего места в ней в виде нити или, может быть, точки.

Человек, имеющий мировоззрение, принимает или отрицает реальность, дабы создать или укрепить некую схему. За это его награждают такими почетными эпитетами, как твердый, цельный, незаменимый, эти эпитеты могут показаться смешными, если их применяют по отношению к людям, не совсем твердо держащимся на ногах или составленным из частей, которые все вместе или по отдельности вполне могут быть заменены другими.

Человек, обладающий мировоззрением, склонен презрительно фыркать по адресу других, тоже обладающих мировоззрением, потому что не допускает мысли, что его мировоззрение ничем не отличается от мировоззрения других.