Харчевня была нарочно устроена в духе Срединного царства, и это подражание следует признать довольно-таки удачным – если не считать иероглифов, нарисованных на стенах: при чтении получалась полнейшая чепуха. Так, на одной стене было написано: «Кролик, родившийся в Кун-дэ, не ест майских жуков», а на другой: «Белена с рисовым' вином и женщина – старый корабль». Не удержавшись, я спросил слугу (на языке большеносых, ибо он понимал меня еще хуже, чем я его), что должны означать эти изречения. Он смутился и сообщил извиняющимся тоном, что писал их по заказу некий художник из большеносых, срисовывая из одной книги и не понимая смысла. До сих пор никто не обращал на это внимания; когда же кто-либо из большеносых интересовался, что там написано, ему отвечали, что это изречения великого Кун-цзы. За подобную наглость мне следовало бы опрокинуть котел с рисом ему на голову. Однако ради господина Юй Гэнь-цзы, находившего все это скорее забавным, я не стал этого делать.

Сама же харчевня... Как бы тебе объяснить? Похоже, что ее отделывали мастера, имевшие некоторое, хотя и очень отдаленное представление о блеске и величии нашей эпохи. Резьба на перильцах действительно напоминала нашу, а вазы, расставленные в нишах, можно было бы принять за слегка огрубленные копии изделий нашего времени – если не слишком вглядываться, конечно. Моя надежда, что здесь я смогу наконец поесть собачьей печенки, не оправдалась. Я ел курицу. Курица была приготовлена способом, немного похожим на наш; рис тоже. Кроме того, я с большим удовольствием и радостью обнаружил, что ни в одном блюде не было коровьего молока или его производных. Я был рад узнать, что кулинарному искусству наши правнуки все-таки не дали погибнуть окончательно. Шан-пань у них тоже был. Однако, несмотря на все это, я вздохнул с облегчением, когда мы наконец покинули этот странный «Большой дом».

Мы вышли на улицу. Я уже писал тебе о разделении месяцев на Не Дэ-ляо и о повторяющихся днях отдыха. Вчера был как раз такой день, «день Солнца», в который все лавки закрыты, а большеносые бесцельно бегают по лугам и паркам. К вечеру беготня стихает, и город кажется вымершим. И если бы я не боялся оскорбить этим высокое понятие поэзии, я сказал бы, что в эти часы над городом витает ее тень. Слышен даже плеск воды в ручьях, однако шум проносящихся мимо редких повозок Ма-шин – именно оттого, что он так редок и неожиданен? – нарушает эту мирную картину.

Вчера и был как раз такой вечер. Когда господин Юй Гэнь и я вышли на улицу, было уже темно. В городе это ничего не значит, потому что, во-первых, у большеносых на всех улицах установлены самозажигающиеся фонари. Они висят на высоких, как деревья, мачтах, натыканных всюду, и превращают таким образом ночь в день. Дело это, очевидно, столь же разорительное, сколь и противоестественное, однако одно преимущество у такого освещения все же есть: при нем не спотыкаешься. Во-вторых, у здешних торговцев имеется привычка, я тебе уже говорил, – раскладывать все свои товары в окнах лавок и освещать их самым бесстыдным образом даже тогда, когда сами лавки закрыты и купить ничего нельзя. Этого я до сих пор не могу понять: как можно не уважать себя настолько, чтобы похваляться перед всеми своими заслугами или, как в данном случае, богатством? Если бы презрение ко всем продающим не было привито мне с юности учением великого Кун-цзы, я бы приобрел его здесь очень быстро.

– Н-да, – произнес господин Юй Гэнь-цзы. Это слово не из нашего языка, хотя и звучит похоже; большеносые употребляют его, когда хотят сказать, что не знают, чего бы им предпринять. – Н-да. Куда бы нам пойти? – С высоты своего огромного роста он оглядел улицу, вертя могучей черной бородой во всех направлениях. Я предложил нанести визит госпоже Кай-кун, сообщив, что недавно получил позволение приобрести для нее белое шелковое одеяние, употребляемое в качестве штанов, тонкое, как паутинка, с изящным узором золотистого оттенка: при соответствующем освещении оно подчеркивало бы богатство форм ее несравненного тела еще лучше, чем уже упоминавшееся мною платье с волнистым узором. Пообещав, что госпожа Кай-кун, наверное, не откажет мне в просьбе появиться перед нами в этом одеянии, я постарался как можно красочнее описать те поэтические ощущения, которые вызывает вид ее прекрасного тела; рассказал я и о кошке по имени Мудрец My.

– Да нет, не надо, – возразил мне господин Юй Гэнь-цзы. – В конце концов, туда-то мы всегда успеем. Давайте лучше сначала зайдем вон туда и зальем за воротник пару кружек. – Это – одно из любимейших выражений мастера Юй Гэня. Его не следует понимать буквально; оно означает лишь «выпить чего-нибудь прохладительного».

Мы пересекли широкую площадь и зашли в другую харчевню; она была очень большая, и пахло в ней почти так же, как в питейном шатре на «Празднике осенней Луны». Мастеру Юй Гэню непременно хотелось, чтобы я выпил с ним один Ма-люй, но я, сделав четверть поклона, решительно отказался. Поэтому он выпил свой Малюй без меня, причем не одну, а целых три кружки, с невероятной скоростью влив их в себя одну за другой. Не знаю, как это удается большеносым. У нас человек просто лопнул бы, поглотив такое количество жидкости. Но господин Юй Гэнь был доволен. Пена от напитка Малюй осталась у него на бороде, и он смахнул ее с видимым удовольствием. Я пил виноградное вино. Точнее сказать, я заказал слуге бокал вина, который он передо мной и поставил. Я лишь пригубил немного, но пить не стал. Вино было невероятно терпкое. Мне показалось даже, что ногти на руках и на ногах у меня втягиваются обратно в тело. В харчевне было очень шумно. Группа музыкантов играла изо всех сил. Кто-то даже пел, но пели плохо. Чтобы хоть немного ослабить этот ужасный запах, мы зажгли себе по одной Да Ви-доу. Когда они додымились до конца, мы покинули это заведение.

В харчевне господин Юй Гэнь-цзы снова заговорил со мной о проблемах лесоводства, столь его волновавших. Все это очень непросто, сообщил он со вздохом и поинтересовался, как обстоит дело с этим у нас, в Ки Тае. Он, разумеется, принимает меня за гостя из теперешнего Срединного царства. Это вполне естественно. Со свойственной ему непосредственностью он уже несколько раз спрашивал, чем я занимаюсь, зачем и надолго ли прибыл в Минхэнь. Я отвечал уклончиво. О состоянии лесоводства в Срединном царстве он спрашивает меня достаточно часто. Все связанное с этим его очень волнует. Его, оказывается, уже несколько раз приглашали туда, но он по разным причинам не мог поехать, о чем искренне сожалеет. Конечно, я никак не мог удовлетворить его любопытство относительно состояния лесоводства в современном Срединном царстве, а потому и тут вынужден был давать уклончивые ответы. Это вызывает у меня все большую досаду, а главное – лишает возможности самому задавать вопросы.

В следующей харчевне, куда мы зашли, его снова разобрало любопытство.

– Вы откуда приехали? – спросил он.

– Из Ки Тая, – ответил я.

– Да, я знаю, – продолжал он, – а город какой?

Я ответил – возможно, несколько необдуманно, но мне не хотелось слишком отклоняться от истины:

– Кайфын.

Он достал из кармана маленькую книжечку и, найдя в ней какую-то запись, спросил:

– Знаете ли вы мастера-лесовода из Академии ученых в Бэйцзине по имени Цзян Цзяо-юй? Это – лучший лесовод Ки Тая; он-то и приглашал меня приехать.