Рождество праздновали у бабушки Юхана, вдовы Линд, решительной седовласой дамы, которая, несмотря на свою строгую внешность, а также на то, что в подарок она получала по большей части домашней вязки шарфы и колготки, обожала свою семью. Когда утром в канун Рождества она накрывала стол белой камкой, расставляла синий фарфор и красивый хрустальный сервиз, в котором только на самых простеньких стаканах была всего лишь пара сколов; когда она зажигала свечи на рождественской елке, которую Юхан с сестрой украшали вечером накануне; когда бабушка переодевалась в свое самое красивое красное платье, — так вот, когда все приготовления были окончены, она вставала перед окном, возле красных портьер, в своей квартире на Фрогнере, со стаканчиком хереса в руке и ждала гостей. Наконец они появлялись внизу за окном, в зимних сапогах, длинных пальто и вязаных шапках, с подарками в руках, пробиваясь сквозь снежные объятия прекрасным зимним вечером в свете фонарей, и она шептала самой себе: «Смотри-ка! А вот и мое маленькое семейство!»

Дыхание сперло в груди. Началось, и все сразу. Он пока еще не раскрывал глаз. Но уже началось, все посыпалось вперемешку. Сочельник. Бабушка. Мать.

Мать Юхана, которая перед смертью прибиралась в своем крохотном мире… Он слышал ее голос, где-то далеко-далеко, за дверью, но это была не та голубая дверь в спальню, не та запертая дверь, отцовские «небесные врата», а дверь в кухню, ее-то уж точно не назовешь непристойной или еще как-нибудь в этом роде, это надежная дверь, она всегда была приоткрыта. В щелку виднелся кусочек материнских волос, слышался ее голос.

Канюля в руке боли не причиняла, простыни были белые, чистые, накрахмаленные, их стирали при стоградусной температуре в одноглазой стиральной машине в подвальной больничной прачечной. Белые халаты входили и выходили из комнаты. Его тело не представляло для них никакой тайны. Они раскрыли его, заглянули вовнутрь, перещупали разные органы, потрогали то, что пульсировало, дышало и жило. Но само чудовище трогать не стали. Отрезали понемногу тут и там. А чудовище не тронули. Крыса! Ведь это крыса поселилась у него внутри. Она танцевала, насвистывала, спаривалась и выпрыскивала новых крысят прямо у них перед носом.

Скоро его переведут из отделения интенсивной терапии. Обратно в палату к другим пациентам. Май уже была у него, сидела на краю кровати, встречала его взгляд, когда он отходил от наркоза, держала его за руку, гладила по щеке. Вскоре после того, как она убедилась, что Юхан окончательно очнулся и полностью пришел в себя, она прошептала, что врачи ничего не смогли сделать.

Белые халаты разрезали его, заглянули внутрь и пришли к заключению, что тут ничего не поделаешь.

Оставалось только зашить его снова.

— Юхан, ты понимаешь, что я говорю? — прошептала Май.

— По-моему, да.

— Я хотела сама тебе об этом сказать. Не хочу, чтобы…

Юхан кивнул и поднял глаза:

— Май, милая, ты знаешь, что мой отец покрасил дверь в спальню голубой краской? Он называл ее небесными вратами.

Май наклонилась к нему и поцеловала его в губы.

Он почувствовал запах ее длинных волос. Они пахли яблоками. А может быть, грушами. Какими-то фруктами.

Позже его перевезли в шестиместную палату. Там было только одно свободное место. Кто-то из больных кашлял. Юхан попросил, чтобы его кровать отгородили ширмой. Его просьбу выполнили. Об инъекции морфия ему просить не пришлось. Ее он и так получил.

Это произошло в середине августа. Через три недели Юхан был мертв.

Ни для кого это не стало неожиданностью. Он мог бы прожить еще месяц, а может быть, два. Кто знает. Но в конце концов чудовище бы все равно победило, а боли, возможно, были бы вполне терпимыми, а возможно, и нет. Во всяком случае, Май решила, что Юхан больше не выдержит. Однажды вечером она присела к нему на край кровати.

— Юхан, — шепчет Май, но Юхан не отвечает, только тихонько постанывает. Она смотрит на него долгим взглядом. Наконец она раскрывает сумку и достает два шприца. Она все приготовила. Так надо. Нельзя рисковать: вдруг кто-то придет и помешает, начнет читать пламенные речи, а может, она сама потеряет мужество, когда достанет шприцы с пузырьками.

— Юхан, — повторяет Май.

Он открывает глаза и смотрит на нее немигающим взглядом.

— Время пришло… правда? — спрашивает она.

Он смотрит ей в глаза.

— Юхан, время пришло. — На этот раз она уже не спрашивает.

Он молчит. Но она-то знает. У них есть свой язык. Свой собственный. Юхан сам об этом говорил много раз. А может быть, это она говорила. И теперь время пришло.

— Я люблю тебя, — шепчет Май, и Юхан закрывает глаза.

Она поднимает руку, протирает ему предплечье ваткой и вкалывает снотворное. Она видит, как он засыпает, не чувствуя боли. Ему хорошо. И тогда она делает ему укол парализующего мышцы лекарства «Секонал». Она наблюдает и ждет. Так быстро и все-таки так незаметно. Никаких изменений у него на лице. Немного кровоточит гнойник на щеке. Совсем чуть-чуть. А чего она, собственно, ожидала? Она и прежде видела, как умирают люди. Человек словно сглатывает. Она берет его за запястье и щупает пульс. Его почти нет. Почти. Наклонившись над ним — от этого блузка на ней шуршит, — она прижимается ухом к его груди. Господи! Вот и все. Она отодвигается.