– Я покормил и напоил медвежонка, белку и всех остальных, – начал он.

Бык легонько стегнул прутом тёлку.

– Я вспомнил о них раз среди дня, а потом на меня снова беспамятство нашло, – сказал он.

– Я могу вам как-нибудь помочь? – спросил Джоди.

– На дела-то нас тут самих хватает. Можешь пособить матери, как Сенокрыл. Подбрасывать дрова в огонь и всё такое прочее.

Он скрепя сердце вошёл в дом. Он старался не смотреть на дверь спальной. Она была почти полностью притворена. Матушка Форрестер стояла у очага. Её глаза были красны. Она то и дело вытирала их концом передника. Её обычно всклокоченные волосы были смочены и гладко зачёсаны назад, словно в честь какого-то гостя.

– Я пришёл вам помочь, – сказал он.

Она повернулась к нему с ложкой в руке.

– Я вот всё стою и думаю о твоей матери. Ей пришлось похоронить стольких же, скольких я вырастила, – сказала она.

Он безрадостно поддерживал огонь. Беспокойство овладевало им всё сильнее, но уйти он не мог. Ужин был такой же скудный, как у них дома. Матушка Форрестер совсем не думала о том, что делает, когда собирала на стол.

– Ну вот, забыла сварить кофе, – сказала она. – Они пьют кофе, когда им не хочется есть.

Она наполнила кофейник водой и поставила на угли. Братья один за другим подходили к заднему крыльцу, умывались, расчесывали волосы и бороды. Не было ни разговоров, ни шуток, ни поталкивания локтями, ни шумного топота ног. Они поодиночке проходили к столу, словно в сновидении. Из спальни вышел папаша Форрестер. Он удивленно огляделся вокруг.

– Ну, не чудно ли… – сказал он.

Джоди сел рядом с матушкой Форрестер. Она раскладывала мясо по тарелкам и вдруг заплакала.

– Я ведь и его присчитала, как всегда. О господи боже мой, я ведь и его присчитала!

– Ладно, ма, Джоди съест его долю и, может, вырастет с меня ростом. Как, мальчуган? – сказал Бык.

Семейство встряхнулось, взяло себя в руки. Несколько минут они жадно ели. Затем ощутили тошнотворную пресыщенность и отодвинули тарелки.

– Не до посуды мне сегодня, да и вам тоже. Свалите её в кучу, подождет до утра, – сказала матушка Форрестер.

Стало быть, избавление придёт завтра утром. Она посмотрела на тарелку Джоди.

– Ты ни хлеба не ел, ни молока не пил, – сказала она. – Что в них неладно, мальчуган?

– Это для оленёнка. Я всегда оставляю ему часть моего обеда.

– Ах ты бедненький, – сказала она и снова заплакала. – Мой мальчик так хотел увидеть твоего оленёнка. Уж сколько он о нём говорил, говорил. «У Джоди теперь есть брат», – сказал он.

Джоди почувствовал, как к горлу подкатывает противный комок, и судорожно сглотнул.

– Я потому и пришёл к вам. Чтобы Сенокрыл дал ему имя.

– Ну что ж, – сказала она, – он назвал его. Когда он говорил о нём в последний раз, он дал ему имя. Он сказал: «Оленёнок так задорно держит свой хвост. Хвост оленёнка всё равно как маленький белый флажок. Если бы у меня был оленёнок, я бы назвал его Флажком. Я бы называл его оленёнок Флажок».

– Флажок, – повторил за ней Джоди.

Казалось, ещё немного – и он не выдержит. Сенокрыл говорил о нём, дал оленёнку имя! Радость в нём смешалась с горем, и утешала, и была невыносима.

– Пожалуй, я пойду покормлю его. Пойду покормлю Флажка, – сказал он.

Он соскочил со стула и вышел во двор с чашкой молока и преснушками. Сенокрыл, казалось, был рядом, был живой.

– Ко мне, Флажок! – позвал он.

Оленёнок подбежал к нему, и Джоди показалось, что он знает своё имя, пожалуй, даже всегда знал его. Он размочил преснушки в молоке и стал кормить оленёнка. Мягкий, влажный нос тыкался в его ладонь. Он пошёл обратно в дом, и оленёнок последовал за ним.

– Оленёнку можно войти? – спросил он.

– Пусть входит и будет своим.

Джоди чинно уселся в углу на трёхногий табурет Сенокрыла.

– Ему будет приятно, ежели ты посидишь с ним сегодня ночью, – сказал папаша Форрестер.

Так вот, значит, чего от него ожидали.

– Да и негоже было бы хоронить его утром без тебя. У него не было друзей, один только ты.

Джоди отбросил свою тревогу за мать и отца, словно вконец изодранную рубаху. Перед лицом таких серьёзных обстоятельств это было неважно. Матушка Форрестер ушла в спальню сидеть у постели покойного. Оленёнок ходил по комнате, обнюхал мужчин одного за другим, потом подошёл и лёг рядом с Джоди. Дом осязаемо наполнила тьма, добавочной тяжестью ложась на сердце. Они сидели, окутанные густым облаком скорби, разогнать которое мог только ветер времени.

В девять часов Бык пошевелился и зажёг свечу. В десять часов во дворе раздался цокот копыт. Это был Пенни на старом Цезаре. Он бросил поводья на шею лошади и вошёл в дом. Папаша Форрестер поднялся и как глава дома приветствовал его.

Пенни обвёл взглядом мрачные лица вокруг. Старик указал на приоткрытую дверь спальной.

– Младшенький? – спросил Пенни.

Папаша Форрестер кивнул.

– Уже… или только отходит?

– Уже.

– Этого я и боялся. Мне так и подумалось, что Джоди задерживается из-за этого.