Теперь она предстала перед ним такой, какой была в ту незабвенную ночь, когда молила: «Не причиняйте мне зла!» Она стояла, облеченная в тайну своей чуткой души, души, которую так легко было убить, уничтожить, растоптать, не пролив даже крови.

— Уйдем! — произнес он, пытаясь ее увести. — Уйдем отсюда!

— Невозможно!

— Пойдем к тебе, зажжем огонь в камине, первый октябрьский огонь. Позволь, Фоскарина, провести с тобой вечер. Пойдет дождь, так было бы отрадно сидеть в твоей комнате, разговаривать, молчать рука с рукой. Пойдем.

Он хотел бы взять ее на руки, убаюкать, утешить, услыхать ее рыдания, упиться ее слезами. Ласка его собственных слов увеличивала его нежность. И в эту минуту он более всего любил в ней легкие морщинки, лучившиеся от углов глаз к вискам, маленькие синеватые жилки, делавшие ее веки похожими на фиалки, тонкий абрис щек и несколько заострившийся подбородок, и все, до чего, казалось, коснулось дыхание осени, всю тень, скользнувшую по этому страстному лицу.

— Фоскарина!.. Фоскарина!

Когда он называл ее полным именем, его сердце билось сильнее, словно нечто глубоко человечное проникало в его любовь, словно вдруг возвращался из прошлого любимый образ, образ его мечтаний, и бесчисленные нити навсегда связывали его грезу с неумолимой жизнью.

— Пойдем отсюда!

Она улыбалась через силу:

— Зачем? Дом совсем близко. Пройдем через Калле-Гамбара. Разве вы не хотите знать историю графини де Гланегг? Смотрите — точно монастырь.

Улица была пустынна, как уединенная тропинка; сероватая, мокрая, усеянная облетевшими листьями. Восточный ветер сгущал в воздухе плотный сырой туман, заглушавший все звуки. Минутами смутное и монотонное чириканье походило на скрип дерева или лязг железа.

— За этими стенами безутешная душа переживает красоту тела, — сказала Фоскарина тихо. — Смотрите! Окна закрыты, ставни заколочены, двери на засовах. Только одна из них открывается для слуг, доставляющих через нее пищу схороненной — как в египетских могилах. Слуги питают тело, оставленное жизнью.

Деревья, возвышаясь над зданием-монастырем, казалось сливались с воздухом своими почти обнаженными верхушками. И воробьи, более многочисленные, чем листья на ветках, чирикали, чирикали без перерыва.

— Угадайте ее имя, оно прекрасное и редкое, как будто вы сами его выбрали.

— Я не знаю…

— Радиана. Она зовется Радиана-пленница.

— Но кто же держит ее в плену?

— Время, Стелио. Время стоит у дверей с косой и часами, как на старых гравюрах.

— Аллегория?

Мимо них, насвистывая, проходил мальчишка. При виде этих двух людей, смотревших на закрытые двери, он остановился и стал смотреть туда же своими большими любопытными глазами. Тогда они замолчали. Чириканью воробьев не удавалось победить мертвящей тишины стен, деревьев и неба, и этот однообразный звук отдавался в ушах как шум морских раковин, сквозь него чувствовалось уныние окружающего, и слышались какие-то отдаленные голоса. Хриплый рев сирен прорезал туманную даль, разошелся в воздухе и замер нежным звуком флейты. Мальчишка устал глазеть; ничего не было видно, окна не открывались — все оставалось неподвижным. Тогда он повернулся и убежал. Слышно было, как хрустели сухие листья под его босыми ногами.

— Ну, — спросил Стелио, — что же делает Радиана? Вы мне еще не сказали, кто эта женщина и почему она затворилась от мира. Расскажите мне ее историю: мне уж пришла на ум Соранца Соранцо.

— Графиня де Гланегг — одна из самых знатных дам венецианской аристократии, она, пожалуй, и самая прекрасная из женщин, виденных мной в жизни. Франц Ленбах написал ее в доспехах Валькирии, с шлемом о четырех крыльях. Вы не знаете Франца Ленбаха? Никогда не посещали его красной мастерской во дворце Боргезе?

— Нет, никогда.

— Пойдите когда-нибудь туда и попросите его показать вам этот портрет. Никогда вы не забудете лица Радианы. Вы увидите его, как его вижу теперь я через эти стены, неизменным. Такой пожелала она остаться в памяти всех, кто видел ее в блеске красоты. Когда в одно слишком яркое утро она заметила, что для нее настает пора увядания, она решила порвать связь с внешним миром, чтобы люди не могли присутствовать при разрушении и исчезновении ее прославленной красоты. Быть может, невольная симпатия ко всему, что разрушается и приходит в упадок, удерживает ее в Венеции. Прощаясь с прошлым, она дала великолепный праздник, где появилась еще царственно прекрасная, и затем скрылась навсегда в этом доме за этими стенами, здесь наедине со своими слугами ожидает она смерти. О ней складываются легенды. Говорят, в ее доме нет ни одного зеркала, и она забыла свое собственное лицо. Даже самым преданным друзьям, самым близким родственникам запрещено посещать ее. Как живет она? С какими мыслями? Чем наполняет она тоску ожидания? Обратилась ли ее душа на путь спасения?

Каждая пауза этого тихого голоса, вопрошающего тайну, отзывалась необъятной печалью, почти осязаемой в размеренной гармонии отчаянья, точно струя воды, вливающаяся в урну.

— Молится ли она? Углубилась ли в себя? Плачет ли? Или, быть может, она стала нечувствительной и не страдает, как не страдает сорванный плод, засыхающий в старом шкафу.

Фоскарина умолкла, и углы ее губ опустились, словно произнесенные слова заставили их увянуть.

— А если бы вдруг она показалась у этого окна? — шепнул Стелио, и в ушах его уже прозвучал скрип заржавленных петель.