Лето прокатилось, как большое солнечное колесо. Из лесов доходили вести о встречах с партизанами, о полицейских облавах, об арестах и расстрелах. Сердце девушки сжималось от боли. Она хотела, чтобы его пальцы тревожно постучали в окошко. Тогда она ему скажет, что хранит его поцелуй, как самую большую драгоценность. Это было с ней впервые и не забудется никогда. Только бы он пришел и постучал… Но никто не приходил, кончалось лето, грустное лето семнадцатилетней девушки. Уже похолодели вечера, пожелтели листья, в очагах потрескивали дрова. Когда сумерки спускались над долиной, девушка шла давать лошадям сено и, как завороженная, смотрела на горб горной вершины. До нее долетал тяжелый скрип телег. Она спешила растворить ворота, помочь отцу: брала его мокрую бурку и пустую сумку.

В вечерние часы отец задумчиво курил. В голове старика родилось решение, и он сказал:

— Пора выдать ее замуж.

— Она еще маленькая, — возразила мать.

— А ты что, была большая, когда мы поженились?

Девушка слушала разговор стариков как шутку. Какое замужество? Если она выйдет замуж, то только за него!

Но разговор родителей был совсем не шуточный. Стали наведываться женихи. Девушка упиралась. Все же ее просватали за парня из Русе. Свадьбу наметили сыграть после рождества.

Шли дожди, потом земля покрылась снегом. Снег висел на ветках буков, вершины их казались окаменелыми.

На рождество в село вернулся Иванчо, сапожник, и всех удивил своей формой. Он носил нож и пистолет.

Иванчо приметил девушку и зачастил в их дом. Он сильно надеялся на свою красивую форму. «Могу арестовать, кого захочу», — грозил он, поправляя пистолет. Девушка молчала.

— Попробуй тех, кто ушел в горы, — сказал как-то старик.

— Кого ты имеешь в виду?

— Учителя! Его не могла взять целая рота.

— Что ж, посмотрим!..

А снег все падал, гнул ветки деревьев, прояснилось только перед самым рождеством. Девушка лежала с открытыми глазами и прислушивалась к крикам колядующих. Собачий лай мешался с голосами. Хлопали калитки. Огромным караваем висела над горами луна. Девушка поднялась, чтобы задернуть занавеску, и вдруг увидела упавшую на окно тень. Тихое постукиванье в раму отдалось в ее ушах. Он! Наконец-то девушка увидела: их было двое. Учителя она сразу узнала. Другой, ниже ростом, стоял в тени, облокотившись о забор. Она накинула на плечи шаль и сбежала по лестнице. Чуб учителя казался серебристым, на губах усталая улыбка. Девушка прижалась к нему, не скрывая слез.

Потом она выбрала самый большой каравай, сняла сумку, нащупала кадку с брынзой. Отдохнуть они отказались. Когда они пошли след в след, она догадалась, что спутник учителя ранен. Кутаясь в платок, она долго провожала их взглядом.

После девушка подошла к окну, растопила своим дыханием цветок морозного узора и отшатнулась от испуга: по холму напротив шли полицейские. Черные фигуры резко выделялись на белом снегу, белые облачка дыхания окутывали лица.

Неужели они напали на след? Полицейские остановились у ворот, о чем-то заспорили между собой. Появился сапожник. Поговорив с ним, полицейские отправились на облаву.

Они обходили дома, толкали штыками в стога сена, шарили по чердакам. Девушка нервничала — ищут, ищут. Если бы им надо было остаться, они остались бы у нее!

…Учитель лежал на снегу перед корчмой, не ощущая холода. По груди его вилась алая струйка крови. Спиной к стене корчмы сидел его раненый товарищ. Полицейские потрошили сумку, сапожник им что-то объяснял.

Девушка медленно спустилась по лестнице, сняла вожжи и скрылась в сарае. С трудом перебросила она один конец через балку и встала на корзину. Прежде чем оттолкнуть корзину ногами, она прошептала: «А имя у тебя прекрасное — Цвета!»

Кривая тень от дегтярницы падает в комнату. Я смотрю на улицу, где сыплется и сыплется снег. В лунном блеске серебристый покров засыпает притихшую долину…

Этот стул заинтересовал меня. Он стоял в глубине комнаты, в густой тени. Через разбитое окно можно было едва рассмотреть его спинку. До этого меня не занимало, чей это дом. Почему его бросили? Кто грелся возле его очага?

По правде сказать, о таких загадках можно думать, если достаточно времени. Но пролетишь на машине мимо дома, мелькнет окно, в нем, в густой тени, спинка стула… вот и все. Однако недавно я вдруг обнаружил, что стул похож на стулья в моем доме. И вот я останавливаюсь возле дома, долго вглядываюсь в слепые окна. Дверь на верхний этаж заколочена, лестница сгнила. Зелень, затянувшая первый этаж, изменила облик дома. Холодом и запустением веяло от камней и кусков отвалившейся лепки, от изъеденных деревянных полок и шкафов, сваленных в углу. В деревенской корчме не раз я заводил разговор о пустом доме, но крестьяне лишь неопределенно хмыкали и пожимали плечами. Мои расспросы казались им попыткой посягнуть на что-то давно проклятое или святое. Но этот суеверный страх лишь вызвал во мне особенный интерес, и я решил проникнуть в дом.

Отправляясь из Софии, я прихватил веревочную лестницу с крючком на конце, рассчитывая забраться в дом через окно второго этажа. Но мои приготовления оказались напрасными. Стула в комнате не оказалось. Кто-то oпередил меня. Я свернул лестницу и запихнул ее в багажник. Ощущение было такое, будто меня обокрали, и это чувство не покидало меня, пока я поднимался по тропинке. Огромная луна поднялась над горой, тени деревьев путались у меня под ногами. От тишины, от загадочных летних сумерек, от мрачноватости окружающей природы исходило что-то таинственное. Шепот листьев обострял мои чувства. Подходя к крыльцу, я щелкнул карманным фонариком и остолбенел: перед дверями стоял тот самый стул! На прогнившем сиденье лежала потемневшая фотография. Уж не друзья ли решили подшутить надо мной? Но никого же вокруг! Я вошел в комнату и запер дверь.