— На берегу Десны кража со взломом.

С пристани в городскую больницу:

— К реке — санитарную повозку,— раненые…

Ногами, ногами в пыли, с пылью вверх, во все стороны мальчишки:

— Голого человека зарезали в лодке, а он всех перетопил!

Сам же виновник, завидя погоню, забыв на левом берегу одежду, приседая, корежась от страха, краем города — овражками, по крапивным зарослям — за поросятами в переулок — один, другой, третий — мелкой рысцой — и нет ничего — сгинул!

Тут началось нечто такое, что не поддается никакому описанию.

Только повыловили из воды утопающих, посадили в моторную лодку, доставили на правый берег, где уже собралось народа тьма, стали приводить в чувство Василь Васильевича, хлебнувшего воды добрую лохань, спохватились, что спасенные — голые, поехали за одежей, вернулись назад, как снова крики. Зубной врач Диапазон, натянув брюки, жилет, пиджак — руками по карманам, туда-сюда — нет золотых часов с цепочкой.

— Это что же такое? Позвольте, товарищ Лишьдвой! Это же как назвать? Я с риском для жизни спасал утопающего, совсем без ничего кинулся в воду, а у меня последнее мое, трудом заработанное сжулили! Разве так можно?

А девица Дунина, все еще в мокрых трусиках, с коричневой — кулачками — грудью — с другого бока:

— Безобразие! Черт знает что такое! Обратите внимание, товарищ начальник. Я не желаю! Эти несознательные нахалы позволяют себе по моему адресу, а мой костюм — ничего подобного! В нем мы даже на площади упражняемся. Сам товарищ Подвойский… {43}

— Па-азвольте, товарищи! В чем дело?

Начальник милиции поднял руку, выпрямил стан, поправил у пояса кобуру с револьвером, шевельнул бровью:

— Нельзя же так в самом деле, товарищи! Будьте любезны — в очередь!

А сзади волной понаперла публика — не продохнешь.

— Всему виною красавчик наш,— объяснил любопытствующим Подмалина, Касьян Терентьевич.— Представьте себе, лежим мы с Василь Васильевичем на песочке, кругом тишина, рай земной — вдруг видим — идет Илларион Михаилович Прикота, представьте себе, совершенно голый — и прямо к Анне Сергеевне,

Тут Касьян Терентьевич начинал строить такие рожи, что все покатывались со смеху, и уже ничего нельзя было разобрать, а каждый истолковывал слова Подмалины по-своему, само собою разумеется, в самом крайнем смысле.

Но в это время с другого берега, с новой партией купальщиков прибыла Анна Сергеевна, уже одетая в легкое голубоватое, индийской кисеи платье, в шелковых чулках телесного цвета, с алой помадой на губах и с криками: «Что с ним? Где он? Пустите! Пустите!» — через толпу выбежала в круг, где на траве, прикрытый скатертью из кают-компании и поддерживаемый доктором, лежал Василь Васильевич.

Но, завидя жену, Кок замотал головой, замычал, закатил глаза, собрался с силами и — точно резаный:

— Не подходи ко мне — убью!

Толпа в сторону — прорвалась — на доктора, на больного, Анну Сергеевну сбили с ног, а тут же сзади крик:

— Вот он! Держи его голозадого, держи!

Мальчишки кубарем — к лодкам, те из публики, что более робкого десятка, бочком — подобру-поздорову.

Так нет, начальник милиции товарищ Лишьдвой — милицейским: «Оцепить толпу, пропуск по документам, подозрительных для обыска в милицию».

А с берега:

— Поймали! Поймали!

И вверх по выезду волоком за руки — саженного голого мужчину-бородача, под уздцы — мокрую карую {44} лошадь.

— Он самый, голый бандит!

— Да я же, браточки, коня купал!

— Ладно уж — в милицию, там разберут!

До сумерек тянулась волынка с документами, удостоверениями личности, с объяснениями в комендатуре, с личными обысками, извинениями, и только к вечернему чаю удалось товарищу Лишьдвою, Николаю Павловичу, добраться до дому, скинуть сапоги, плеснуть на распарившееся лицо воды, как над самым ухом телефон:

— Товарищ Лишьдвой?

— Я самый!

— Управдел исполкома говорить будет.

— Слушаю.

— Что же это ты, лахудра, лошадь мою задержал?

— Какую лошадь?

— Как какую? Он еще спрашивает! Два часа битых жду в управлении — в уезд ехать надо, ругаюсь, звоню — говорят: «выслали»! Да где же она? Черт ее раздери! Только сейчас добился — прибежал кучер, говорит: «Лишьдвой задержал». Вот новости!

— А, чтоб она пропала!