— Он всегда ведет себя хорошо. — Моника ставит малыша на пол и уводит по коридору. — Нина, ты знаешь, где нас найти, когда закончите.

Секунду я сморю им вслед. Две недели назад я терпеть не могла Монику Лафлам, теперь я у нее в долгу.

— Моника! — окликаю я, и она оборачивается. — Почему у тебя нет детей?

Она пожимает плечами и слабо улыбается:

— Никто не приглашает на свидание.

Наши взгляды встречаются — и прошлых недопониманий как ни бывало.

— Они много потеряли, — улыбаюсь я.

Томас Лакруа сантиметров на пять ниже меня и уже начал лысеть. Это, разумеется, ничего не меняет, но я ловлю себя на том, что во время заседания постоянно смотрю на Уолли, недоумевая, почему он не мог найти более совершенного кандидата в качестве обвинителя, такого же лощеного снаружи, как и изнутри, чтобы присяжные не смогли ни к чему придраться.

— Мы всецело полагаемся на Тома, — говорит мой начальник. — Ты знаешь, мы на сто процентов поддерживаем тебя и Калеба… но мы не хотим, чтобы возникли какие-либо проблемы во время апелляции. Но если мы будем присутствовать в зале суда, может создаться впечатление, что мы намеренно пытаемся засудить этого парня.

— Уолли, я понимаю, — отвечаю я. — Какие обиды…

— В таком случае, — Уолли, покончив на сегодня с неприятной миссией, встает, — мы все будем ждать новостей.

Уходя, он хлопает меня по плечу. После его ухода мы остаемся втроем — Калеб, я и Томас Лакруа. Он хороший обвинитель, как и я сама, поэтому переходит прямо к делу.

— Мы сможем предъявить ему обвинение только после обеда. И все из-за огласки, которую получило это дело, — говорит Том. — Вы когда заходили, видели журналистов?

Видели ли мы? Нам пришлось продираться сквозь толпу. Если бы я не знала, где находится служебный вход, я бы никогда не привела Натаниэля в суд.

— Как бы там ни было, я уже переговорил с приставами. Суд выслушает все дела, назначенные на сегодня, а потом приведут Шишинского. — Он смотрит на часы. — Слушание назначено на час, поэтому у нас есть немного времени перед заседанием.

Я кладу ладони на стол.

— Вы не будете вызывать моего сына в качестве свидетеля, — заявляю я.

— Нина, вы же знаете, это только предъявление обвинения. Это заседание для галочки. Давайте просто…

— Я хочу, чтобы вы об этом знали, и знали сейчас. Натаниэль не будет свидетельствовать в суде.

Томас вздыхает.

— Я работаю уже пятнадцать лет. И нам придется ждать, что будет дальше. На данный момент вам лучше, чем мне, известны все улики. И вы лучше, чем я, знаете, как чувствует себя Натаниэль. Но вам также известно, что мы ждем некоторые кусочки мозаики — например, результатов экспертизы, выздоровления вашего сына. Через полгода, через год… Возможно, Натаниэлю станет гораздо лучше и уже не так сложно будет давать показания.

— Ему всего пять лет. За пятнадцать лет, Томас, сколько преступников оказалось в тюрьме пожизненно, когда потерпевшим был пятилетний ребенок?

Ни одного, и ему об этом прекрасно известно.

— Тогда будем ждать, — отвечает Томас. — У нас есть время, и подсудимому тоже понадобится время, вам ли не знать.

— Его нельзя вечно держать под стражей.

— Я собираюсь просить залог в сто пятьдесят тысяч долларов. И сомневаюсь, что католическая церковь внесет за него залог. — Он улыбается мне. — Никуда он не денется, Нина.

Я чувствую, как рука Калеба ложится мне на колено, и хватаюсь за нее. Сперва я думаю, что это выражение поддержки, но муж сжимает мои пальцы так, что я чуть не вскрикиваю от боли.

— Нина, — вежливо говорит он, — может быть, дадим мистеру Лакруа возможность заняться своим делом?

— Это и мое дело, — отвечаю я. — Каждый день я вызываю детей в качестве свидетелей и вижу, как они теряют голову от страха, а потом вижу, как насильники уходит безнаказанными. Как ты можешь просить меня забыть об этом, когда речь идет о Натаниэле?

— Вот именно, речь идет о Натаниэле! И сейчас ему больше всего нужна мама, а не мама-прокурор. Необходимо двигаться постепенно, и сегодняшний шаг — не выпустить Шишинского из-под стражи, — произносит Томас. — Давайте сосредоточимся на этом. Как только преодолеем это препятствие, решим, что делать дальше.

Я опускаю глаза на свои руки, которые нервно теребят юбку, превращая ее в тысячи морщинок.

— Я понимаю, о чем вы говорите.

— Вот и хорошо.

Я поднимаю глаза и едва заметно улыбаюсь.