Хотя Феррер сильно устал и все ему обрыдло, он не отказывает себе в удовольствии разглядывать женщин, так легко одетых по случаю теплой погоды и таких соблазнительных, что у него начинает покалывать в груди, в области левого подреберья. Что делать, так уж мы устроены: иногда вид окружающего мира настолько околдовывает, что забудешь и думать о себе самом. И Феррер любуется женщинами — как очень красивыми, так и не слишком. Ему ужасно нравится тот отсутствующий, слегка высокомерный властный взгляд, коим защищаются от чужих взоров очень красивые, но нравится также и тот отсутствующий, слегка растерянный, обращенный на асфальт под ногами взгляд, которым отгораживаются не слишком красивые, когда чувствуют, что их пристально разглядывают с террасы кафе всякие бездельники — разглядывают и оценивают, признавая, впрочем, менее неприятными для глаза, чем полагают они сами. Тем более что они тоже наверняка занимаются любовью, как и все прочие; в таких случаях их лица смотрятся совершенно иначе, это и слепому ясно, и тогда, может быть, даже иерархия, разделяющая женщин на очень красивых и не слишком, тоже нарушается. Однако не следует углубляться в сей предмет, Фельдман ему запретил.

В эту же самую минуту Палтус направляется пешком к огромной частной автостоянке, охраняемой бдительными сторожами и злыми собаками; стоянка находится за кольцевым бульваром, со стороны ворот Шамперре. По дороге Палтус чувствует, что здесь, на ходу, ему дышится легче, чем дома. Когда у него где-нибудь зудит, он рассеянно почесывается, но сама по себе ходьба ему скорее приятна, он мог бы долго шагать вот так, и он шагает. Минует небольшой скромный гаражик — верстаки, яма, три распотрошенные, каждая по-своему, машины, лебедка, ну, в общем, все как положено. За гаражом открывается вид на стоянку, которая явно специализируется на утилитарных машинах: грузовиках, тягачах и полу-тягачах. Сторож, сидящий в стеклянной будке с шестью экранами наблюдения и двумя пепельницами, полными окурков, выглядит маленьким и компактным, как батарейка, и приветливым, как наемный убийца. Палтус сообщает ему, что пришел за рефрижератором, который заказал накануне по телефону; сторож кивает, он в курсе, он подводит Палтуса к машине.

Это белый прямоугольный фургончик; его торчащие углы явно не позволяют ему разрезать воздух наподобие гоночного болида. Над кабиной установлен небольшой мотор, увенчанный круговой вентиляционной решеткой, немного похожей на гриль. Сторож отпирает задние дверцы и демонстрирует Палтусу просторный пустой кузов с металлическими стенками; в глубине валяются несколько пластмассовых канистр. Хотя кузов чист и наверняка промыт дезинфецирующей жидкостью «Karcher», он все-таки слегка пованивает застывшим салом, свернувшейся кровью, апоневрозом и ганглиями: фургон явно служил для перевозок мелкооптовых партий мяса.

Рассеянно выслушав инструкции сторожа относительно управления машиной, Палтус вручает ему часть денег, полученных от Баумгартнера, и садится за руль, а сторож открывает раздвижные ворота. Дождавшись, когда он удалится, Палтус извлекает из кармана пару резиновых хозяйственных перчаток высшего качества: зернистое покрытие со стороны пальцев и ладоней затрудняет скольжение, позволяя надежно захватывать предметы. Палтус натягивает их, включает сцепление и отъезжает. Ручка скоростей сперва чуточку туговата на заднем ходу, но вскоре она приходит в норму, и фургончик удаляется в направлении внешнего кольцевого бульвара, откуда мы выезжаем через Шатийонские ворота.

На площади Шатийонских ворот Палтус ставит фургон в двойной ряд, перед телефонной будкой. Он выходит из машины, набирает номер и произносит несколько слов. Похоже, он получает столь же краткий ответ, вслед за чем, недоуменно подняв брови, вешает трубку, оставив на ней несколько молекул собственной персоны — частичку ушной серы на верхней части, брызги слюны на нижней. Вид у него не очень-то убежденный. Можно даже сказать, слегка встревоженный.

Со своей стороны, Баумгартнер также кладет трубку, но его лицо не выражает ровно ничего. Однако он выглядит вполне довольным, подходя к окну своей квартиры: отсюда мало что видно; Баумгартнер отворяет окно: отсюда мало что слышно, — две птичьи трели, одна за другой, да отдаленный слабый гул автомобилей. Итак, он вернулся в Париж, в свою «студию» на бульваре Экзельманса, где напротив его окон нет жилых домов. Теперь ему остается только одно — ждать, убивая время перед окном, а когда стемнеет, убивая его перед телевизором. Но в настоящее время он стоит у окна.

Мощеный двор, засаженный липами и акациями, украшен небольшим палисадником и водоемом, в центре которого играет струйка воды, вообще-то вертикальная, но сегодня, по причине ветерка, несколько искривленная. Парочка воробьев, две-три сойки и дрозды оживляют своим щебетом деревья; им вторит светлый пластиковый пакет с надписью «Брикорама», запутавшийся в ветвях и надутый ветерком, точно парус; он дрожит и вибрирует, как живой, то посвистывая, то потрескивая, то шурша среди листвы. Под деревом валяется ржавый детский велосипед с вырванными тормозами. Три слабеньких фонарика по углам двора и три камеры видеонаблюдения, укрепленные над дверями каждой виллы, пристально созерцают эту маленькую панораму.

Хотя ветви липы заслоняют пространство между виллами, Баумгартнер смутно различает террасы, заставленные полосатыми шезлонгами и столами тикового дерева, балконы и широкие окна, причудливые телевизионные антенны. За виллами, вдали, высятся могучие жилые дома недавней постройки, но разница архитектурных стилей не оскорбляет взор: богато представленная здесь La Belle Epoque мирно соседствует с эпохой семидесятых, — деньги сглаживают конфликт поколений.

Обитатели этих вилл, точно сговорившись, все достигли возраста сорока пяти лет или около того и явно хорошо зарабатывают на жизнь в различных областях аудиовизуального бизнеса. Например, вон та корпулентная дама с массивными наушниками на голове, сидя в своем голубом кабинете, печатает на компьютере первичный текст передачи, которую Баумгартнер уже много раз слушал по утрам, часов в одиннадцать, на волне Радио Франции. А вот этот маленький рыжий человечек с рассеянным взглядом и застывшей улыбкой нечасто покидает свой шезлонг на террасе и наверняка работает кем-то вроде продюсера, судя по тому, что мимо этого шезлонга дефилируют, одна за другой, десятки юных девиц. А вот военная телекорреспондентка: эта как раз редко бывает дома, все больше в горячих точках — то у кхмеров, то у чехов, то в Йемене, то в Афганистане, где скачет между минами со своим спутниковым телефоном. Возвращаясь к себе, она закрывает ставни и отсыпается, приноравливаясь к разнице во времени, и Баумгартнер почти не видит ее, разве что на экране телевизора.