На Марсе или на Земле он бы сварганил из этого шестистрочия отличную триконку. Впрочем, сейчас это ни имело никакого значения. Потому что обрезки-сержанты не дарят метелкам-капралам триконки про женскую логику. Это бы означало, что его логика ничем не отличается от женской.

Как Кирилл и рассчитывал, к обеду успели. Сначала он подогнал атээску к лазарету и высадил капральшу. На пару с никелированным чемоданчиком. Подумал, что больше с Мариэлью один на один лучше не оказываться. И не только потому что случившееся в дороге царапало душу коготками совести. И уж тем более не только потому, что Тормозилло опять возревнует. Нет, конечно, и ревность Перевалова, и собственная совесть были и сами по себе вполне достаточной причиной… Но главнее было иное. Кирилл и сам не мог объяснить словами испытываемые ощущения. Это была целая мешанина чувств – и сожаление, и опасение, и тревога, – но связаны они были вовсе не с Тормозиллой или Светланой. Пожалуй, главным было ощущение предательства, которое он совершил не по отношению к Светлане или Витьку, а по отношению к самому себе. Все до сих пор прожитое, весь невеликий жизненный опыт не давали повода для такого ощущения, но тем не менее оно возникло, хотя Кирилл и не понимал, как можно предать самого себя.

Однако личные внутренние заботы не должны мешать общественным внешним. Кирилл перегнал атээску к продуктовому складу базы, где пятеро обрезков и метелок, получивших сегодня наряд на кухню, выстроив цепочку, быстро перекидали контейнеры с сублимированным мясом, овощами и другими вкусностями из грузового отсека машины на полки кладовой. Потом Кирилл отправился к штабу, где уже без помощи чужих рук, самолично, выгрузил полученную почту. Осталось отогнать машину в гараж и сдать ее под опеку прапорщику Звездину и его команде.

Что Кирилл и сделал.

А потом был обед. И подозрительный взгляд Тормозиллы; и почему-то участливый (почему?) – Ксанки; и пристальный – Пары Вин; и еще один подозрительный (хотя и по другому поводу) – Спири. И пустопорожние рассказы сидящих за столом о полученных от старшины Выгонова заданиях на сегодня – поскольку побывавшие в дозоре позавчера нынче на этот вид боевого дежурства не назначались.

Кирилл слушал их вполуха – мыслями он опять находился там, в степном овраге, по дороге в Семецкий. Одна его часть говорила о том, что он ни в чем не виноват, что Мариэль лет на десять старше его, что сучка не захочет – кобелек (как утверждал Спиря) не вскочит и что война вообще все спишет. А другая отвечала, что всякий виноват уже самим своим рождением, ибо зачат в грехе; что в грехе не имеет никакого значения – стар ты или млад; что даже если сучка захочет – не всякий кобелек вскочит; и что война не бесконечна…

И чем больше он думал, тем лучше понимал, что война ничего не спишет, что война – всего лишь часть человеческой жизни, что рано или поздно она кончается и тогда приходит время суда, суда над самим собой, над своими товарищами, над своими командирами…

Тьфу, дьявол, да что же это за мысли сегодня преследуют его?!

Кирилл даже головой мотнул.

– Ты чего? – тут же подняла голову Ксанка.

Кирилл открыл рот. Посмотрел на сидящих за столом. И закрыл.

Нет, не поймут они эти его мысли. Послушают, тщательно пряча удивление. А потом, за спиной, покрутят пальцем у виска. И правильно сделают. Разве что Ксанка поймет, да и то – вряд ли. Как жаль, что нет рядом Светланы. Вот та бы поняла…

Он и сам не знал, почему решил, что Светлана бы его поняла. Просто ему хотелось так думать.

Потом его мысли перескочили от случившегося в овраге к скамейке в парке возле почтамта.

Пожалуй, скамейка – более важная веха в его жизни, чем степной овраг. Ибо после оврага он всего лишь стал обрезком, трахнувшим опытную метелку, бывшую изрядно старше. Его внутренний статус изменился, но это изменение касалось лишь самого Кирилла.

А вот после скамейки он из просто секретного сотрудника превратился в секретного сотрудника, получившего профессиональное задание. Таким образом, изменился не только его внутренний, но и внешний статус, и это изменение касалось уже многих. И по-особому начинали звучать слова, услышанные им, Кириллом, от лагерного капеллана при их последней встрече.

Капеллан вызвал к себе Кирилла накануне отлета с Марса, когда все выпускники уже, как выразился Спиря, сидели на чемоданах.

Аудиенция состоялась в том же кабинете, что и прежде, происходила при отсутствии охранников и оказалась весьма короткой.

– Как успехи, курсант? – спросил Тихорьянов. И поправился подчеркнуто уважительным тоном: – Вернее – новоиспеченный галакт.

– Все зачеты сданы, господин майор, – доложил Кирилл. – Завтра отбываю к месту дальнейшей службы.

Так полагалось говорить по уставу, хотя дальнейшая служба бывает лишь у тех, кто уже послужил, а учебный лагерь за службу у галактов не считается. Неофициально, разумеется, поскольку официально в выслугу идет все…

– Ваше подразделение уже ждут на Незабудке. Но, – капеллан поднял правую руку с отставленным указательным пальцем, будто собирался погрозить Кириллу, – об этом пока никто из твоих товарищей не должен знать. Не болтать! Режим секретности, ясно?

– Так точно! – рявкнул Кирилл, вскакивая. – Есть не болтать, господин майор.

– Да уж… Привыкайте хранить военную тайну, молодой человек. Всех нас ждут серьезные дела, и болтливость в этих делах непозволительна. Ты садись, садись.

Кирилл сел.

А эсбэшник произнес несколько общих фраз о великой миссии Галактического корпуса по защите человечества от внешних врагов и перешел к делу.

– Вообще говоря, мой мальчик, – сказал он, – мы рассчитывали использовать тебя несколько позже. Ты должен был оставаться глубоко законспирированным агентом, которого мы планировали ввести в активную фазу уже в разгар войны. Однако обстановка изменилась. На Незабудке происходит нечто странное. Наш тамошний агент сообщает, что монстры ведут себя совсем иначе, чем раньше. С подробностями я знакомить тебя не буду. Во-первых, не имею права, а во-вторых, очень скоро ты и сам все увидишь. – Капеллан встал из-за стола. – Сиди, сиди! – скомандовал он, увидев, что новоиспеченный галакт в очередной раз попытался вскочить со стула.