— А зачем тебе это знать? — спросил он добродушно. — Меня зовут Квик, потому что я самый быстрый, самый высокий, самый лучший! — Он стал изображать рев машины, набирающей скорость, и сжал воображаемый руль.

— У тебя есть родители?

— Что?

— Родители у тебя есть?

— Ну у кого их нет?

— А где они живут?

— Откуда я знаю!

— Вы не встречаетесь?

— Послушай, остановись. Я же твоими не интересуюсь. Там еще что-нибудь найдется?

— Что?

— Ну, цыпленка еще не доели?

— Да, кусочек найдется.

Лон встала с постели, обернулась полотенцем и подошла к холодильнику. Пока Квик стоял к ней спиной, ее рука осторожно вытащила из кармана его куртки злополучный кусочек картона.

— Квик?

— Ну? — Рот его был набит, и вопрос прозвучал невнятно.

— Пока ты был в ванной, я нашла вот это.

— Что именно?

— Какую-то карточку.

— Положи ее туда, откуда взяла.

— Я прочитала, что на ней написано.

— Ну и что?

Глаза Лон наполнились слезами, она резко повернулась к нему.

— Квик!.. Квик!.. Ты сошел с ума!

— Да что с тобой?

— Это ужасно! Ужасно! Неужели ты не понимаешь?

— Не закатывай истерику.

— Ох нет, нет!

Лон вытерла рукой глаза и, сдерживая рыдания, снова уставилась на картонный квадратик. На карточке вверху стоял штамп: «Резус — отрицательный». А ниже страшные слова: «В случае моей смерти я, нижеподписавшийся Эрнест Бикфорд, разрешаю любому медицинскому учреждению использовать мое тело и его органы без каких бы то ни было ограничений. Данное разрешение действительно для всех стран мира, где меня может настигнуть смерть». Дальше следовало пояснение, где и когда написано разрешение. И под всем этим стояла подпись: «Эрни Бикфорд». Лон схватилась руками за голову, а Квик искренне недоумевал.

— Тебя удивило, что меня зовут Эрни?

— Квик! Ох, Квик!

— Да ты вдумайся в то, что там написано: «использовать». Это от слова «полезный». Если вдруг я околею, то какая разница, кому пересадят мою печень или мои глаза. Главное — это поможет кому-нибудь выжить или увидеть мир. Все бродяги так делают!

— Но только не ты! Не ты!

— Почему же?

— Ты мне нужен живой — понимаешь? Не хочу, не могу представить, что тебя будут резать на куски.

Он расхохотался.

— Какая же ты дуреха! Одевайся! Подбросишь меня, а то я и так здорово опаздываю.

Спустя пять минут они были на улице. Квик сел за руль, а Лон устроилась рядом. Она места себе не находила, словно эта карточка была извещением о его смерти. Нагнувшись к заднему сиденью, чтобы взять несколько салфеток, она вдруг заметила следующий за ними чем-то знакомый автомобиль.

— Квик…

— Что, малыш?

— За нами кто-то следит.

— Ерунда! Тебе показалось.

— Нет. Видишь большой черный «бьюик»? Похоже, моя мать что-то заподозрила.

— Ты уверена?

— Да.

— Что будем делать? Уйдем от них?

— Бесполезно. Но она мне за это заплатит.

— Передать вам сахар?

— Нет, спасибо.

Кабина, выступавшая над корпусом «боинга», была переоборудована в комнату отдыха в восточном стиле. В небольшом бассейне, выложенном голубой плиткой, играл фонтанчик воды, а вокруг прямо на полу были разложены подушки.

В Слимане Бен Слимане, несмотря на его европейские манеры и костюм, чувствовалась какая-то животная жестокость, которая приводила Пегги в смятение. Иногда она ловила на себе его брошенный украдкой взгляд, откровенный, такой, какой бывает у мужчин, когда они вас хотят или мысленно уже обладали вами. Нет, есть в нем все-таки что-то отвратительное. Тогда почему же она испытывает к этому человеку какое-то странное влечение? Нахмурившись, Пегги постаралась отогнать от себя эту гаденькую мысль.

— Хаджи Тами эль-Садек будет вам вечно благодарен за то, что вы нанесли ему визит.

— Он был другом Сократа.

— Да, ваш муж много сделал для нашего общего дела.

В действительности же при жизни Греку было совершенно наплевать на все дела, кроме своих собственных. Его интересовали только деньги, откуда бы они ни поступали. И как можно больше. Принадлежа к богатому сословию, Пегги с рождения знала, что начиная с определенной цифры никакой дружбы быть не может, разве что временный союз, основанный на общих интересах. Этот старый краб эль-Садек пригласил ее на уик-энд, конечно же, не ради ее красивых глаз. Было и еще «что-то».