И жаром.

Лихорадкой, в которой сгорит красота моей сестры.

– Нет!

– Упрямая девочка. – Акку улыбалась, не размыкая губ. – Ты позволишь им всем жить, когда тебя не станет? Той, которая есть сейчас?

Я опустила голову.

Позволю.

Месть? Мне не будет легче, если умрет отец, или братья, или Пиркко… Пусть живут.

– И мужа, как понимаю, ты тоже простила?

Тонкие пальцы богини дотянулись до моего лица, скользнули по белой полосе шрама.

– Да, – ответила я.

– Это ведь не исчезнет. – Акку гладила шрам, и от ее прикосновений старая рана загоралась огнем. Я стиснула зубы, чтобы не застонать. – Ты готова простить его и за эту боль?

Наклонившись, она подобрала губами слезинку с моей щеки.

И тогда, в пещере, Янгар сделал то же.

Он обещал, что позаботится обо мне.

– Врал, – мягко сказала богиня. – А ты поверила. И веришь вновь и вновь. Почему, девочка? Разве тебе не больно?

Больно.

– И сейчас ты сомневаешься, что он и вправду вернется, но продолжаешь ждать и бороться с собой. Не честней ли будет уступить?

И позволить когтям открыть заветную шкатулку.

– Ты ведь уже пробовала его кровь. – Акку шептала на ухо, и холодное дыхание ее шевелило волосы. – Она сладкая?

– Очень.

– Еще нет. Но уже скоро… Уступи, девочка, и кровь станет слаще вина. Она насытит тебя лучше, чем насыщает свежий хлеб. И прогонит холод.

Да, но надолго ли?

Я знаю, что, убив однажды, я буду убивать вновь и вновь, с каждым разом все больше превращаясь в то безумное создание, которым была Тойву.

– Страх уйдет, – пообещала Акку. – И сомнения исчезнут. Надо лишь попробовать.

– Нет.

В черных глазах нет гнева, и Акку отнимает ладонь от моего лица.

– Хорошо. – Она отбрасывает седые неровные пряди за спину. И черные глаза вдруг светлеют, словно темную воду изнутри затягивает ледяная корка.

Акку потягивается, становясь выше. Хлопают за плечами ее крылья бури. Падают на пол клочья тумана и мелкая снежная крупа, которая звенит, будто и вправду из серебра сделанная. Взмывают к потолку руки Акку, и зеленое пламя стекает по тонким запястьям ее.

Распускаются цветы в полуоткрытых ладонях.

И пальцы-когти прочно сжимают их.

– Хорошо, – повторяет она, и голос ее – голос вьюги. – Будь по-твоему, Аану.

В нем шелест снегов, что ложатся покров за покровом. И низкое гулкое небо, провисшее под тяжестью луны. Тоскливый вой волков. И треск вековых сосен, кора которых лопается от морозов. Скрип наста под ногой. И нежная песня ветра, что уговаривает погодить.

Прилечь.

Закрыть глаза.

Отдать тепло той, которая собирает жатву на снежных полях.

– Год жизни. – Из затянутых изморозью глаз на меня смотрит сама зима. – Год твоей жизни я возьму.

Снежинки падают на мои волосы и, прикоснувшись, тают.

– И если выдержишь…

Вода блестит в медвежьей шерсти.

– …останешься человеком. Таково мое слово.

Успокаивается буря. И Акку вновь превращается в старуху. Ладони ложатся на мои плечи, и звучит просьба:

– Проводи, девонька, до двери. Загостилась я, а ночь уже на исходе.

Тяжела моя гостья. И я не смею отказать ей.

– Не убей, Аану, – говорит она, касаясь на прощанье шрама. – Помни, убьешь – будешь моей.

– Спасибо. – Я целую ледяную ладонь.

– Люди… – Чайкой над водой мелькает тень печали в черных глазах богини. – Только люди умеют прощать. Не потеряй свой дар, Аану.

Беззвучно закрывается дверь, и рассыпается гостья белым мелким снегом. Она уходит, я же долго стою у окна, вглядываясь в снежную вьюгу. А буря мурлычет, ластится.

Эта ночь проходит без снов.

Человек висел на дыбе давно. Его руки вывернулись, а тело обмякло. По ноздреватой коже, разрисованной хлыстом, катился пот. Голова его безвольно повисла, но ребра вздымались, показывая, что человек еще жив.

И Янгар, зачерпнув резным нарядным ковшиком воды, вылил ее на голову пленника. Тот встрепенулся, раскрыл губы, ловя холодные струйки, и застонал.

– Продолжим? – спросил Янгар, сапогом подвигая маленькую жаровню, на которой наливался спелой краснотой инструмент.