Позади, точно так же рубя и втаптывая незваных гостей в русскую землю, пробивались Тимофей Заболоцкий и передовые холопы. Задние проскакали место схватки уже без задержки. Все случилось слишком быстро – организовать оборону татары просто не успели. Лишь несколько самых отчаянных кинулись из-за деревьев к лошадям – но и от тех мчащиеся холопы легко отмахнулись саблями.

Минуты не прошло, а маленький отряд уже ускакал за бывший завал дальше к Серпуховскому тракту. Бросившим топоры и кинувшимся к оружию татарам только и оставалось, что, вернувшись на дорогу, посмотреть им в спину.

Урона османским ордам случившаяся стычка, конечно же, не принесла. Полусотней больше, полусотней меньше – шестидесятитысячная армия больными и затоптанными больше за день теряла. Однако почти на сутки хотя бы в одном месте эти войска удалось оставить слепыми. Без лошадей передовой татарский дозор уже ни погони организовать не мог, ни главным силам донесение доставить. Пешим ведь много не набегаешь.

Эти сутки неожиданно оказались очень важны – опричная армия успела уйти из-под удара. Татары так и не узнали, что русский государь находился от них на удалении всего в половину перехода и с охраной всего из нескольких сотен бояр.

Предупреждать Иоанна об опасности не пришлось. На тракте обоз Басарги Леонтьева влился в уже отступающую царскую свиту. Нагнав Иоанна, едущего в позолоченном бахтерце и остроконечной ерихонке с чешуйчатой бармицей на затылке, подьячий поклонился:

– Не смог я добраться до Каширы, государь. С татарами столкнулся.

– Это хорошо… – устало кивнул Иоанн. – Хорошо хоть святыня уцелела. – Помолчав, добавил: – Серпухов крымчаки уже обложили. Попытался я город отбить, да куда там! Их больше вдесятеро. Насилу сами оторвались. Из Тулы вестей никаких, от Коломны тоже. Воеводы прочие к Москве помчались, полки собирать. Меня просили подалее от мест опасных отъехать, дабы их заботой излишней не тревожить. Коли татары Оку перешли и за спинами полков наших оказались, ныне они в любом месте всей ордой возникнуть способны.

– Как же случилось сие, государь? – задал горький в своей безответности вопрос Басарга.

– Перебежчики сказывают, в передовых полках рати османской князь Темрюк Айдаров Черкасский со многими родичами и сотоварищами идет. Отец Михаила Темрюковича Черкасского, какового я, безумец, во главе полков каширских поставил. Сговорившись с родичами своими, воевода армию басурманскую через броды возле Каширы пропустил и дозволил к Серпухову уйти. Рати его приказа супротив врага выступить так и не дождались…

– Тебя, что ли, со свитой желал татарам отдать? – сглотнул подьячий. – Он ведь знал, что ты в Серпухове встать полагаешь?

– О сем надеюсь вскорости выведать…

Вместе с опричным двором Басарга отступал до самой Александровской слободы, где задержался еще на несколько недель. От Москвы ко двору докатывались тревожные вести. О том, что войска князя Ивана Бельского, стоявшие у Коломны, после известий о предательстве, бежали до Москвы и сели в нее еще до подхода крымских полков Девлет-Гирея. Но оборонять почему-то не стали. О том, что в захлестнувшем столицу пожаре угорела едва ли не половина горожан и вся русская армия вкупе с самим князем Бельским. Что литейщики Пушкарского приказа пытались на ладьях вывезти из города для царских войск готовые пищали – но уйти от огня не смогли и утонули вместе с ними.

Татары в Москву не сунулись – подожгли предместья и ушли изгоном в окрестные земли, грабя деревни, ловя селян, вырезая стариков и детей, поджигая городские слободы. Воеводы Воротынский и Хворостинин, собравшие часть русских полков, разбредшихся при отступлении, пытались перехватывать и истреблять басурманские отряды; возле Твери угоняемый полон частью отбил князь Андрей Сакульский, частью внезапно воспылавший храбростью князь Михаил Черкашин.

Иоанн при каждом известии все больше мрачнел, сжимая кулаки и о чем-то думая, и в конце июня отослал Басаргу в имение:

– На Вагу езжай, хоть там ныне тихо и покойно, – молвил при встрече царь. – Береги убрус до того часа, как нужда в нем возникнет. Ныне, видишь, воевать Руси более нечем. Из руин державу вновь поднимать надобно, не до походов. Меча я лишился, попытаюсь хоть малую передышку унижением получить…

Самое лучшее время – это то, о котором совершенно нечего сказать. Возвращение на Вагу прошло без приключений, и в имении боярина не ждало никаких известий. Разве только заезжала некая паломница с письмом от царицыной кравчей поклониться мощам святого Варфоломея. Прожила с двумя няньками в одной из хозяйской спален три недели, несколько раз сходила с ними до монастыря да и отъехала, оставив три рубля вклада в обитель и тридцать – в сиротский приют, в который как раз подкинули еще одного младенца с ладанкой на шее и запиской с именем в ладони.

Басарга на сие и внимания не обратил – дело становилось обыденным. Его куда больше порадовало, что Матрена-книжница разродилась еще одним мальчиком. Восторгался им боярин, словно родным…

После установления санного пути Басарга с новиками поскакал в Москву – вносить имя подьячего капитана Тимофея в Разрядную книгу, после чего представил служивого в небольшой приказной избе князю Юрию Долгорукому [32] . И представил, и попенял, что кормления по службе боярину не положили – с чем и отбыл в Александровскую слободу.