На какой-то момент Вике стало не по себе. Судя по всему, ему следовало идти совсем не в ту сторону, но он точно помнил, откуда долетел гудок, и, значит, река была именно в том направлении, а вовсе не там, где он рассчитывал.

Долетевший издалека гудок поколебал былую уверенность Иртеньева, и он начал растерянно озираться по сторонам. Возникшие сомнения в конце концов завершились тем, что Вика решил довериться слуху.

Впрочем, чем дальше теперь шел Иртеньев, тем больше его грызли сомнения. К тому же раньше он не делал никаких затесей, так что теперь приходилось полагаться только на собственное чутье, а вот оно-то как раз и приводило к некоей раздвоенности.

В какой-то момент Вике даже показалось, что он заблудился и начал кружить, однако новая попытка сменить направление заставила Иртеньева, с испугу принявшегося кидаться из стороны в сторону, только окончательно запутаться.

Когда Вика наконец-то сумел взять себя в руки, он с удивлением понял, что очутился на небольшой прогалине, всего шагов двадцать в поперечнике, густо заросшей распластанным понизу седоватым мхом. Посередине ее росла кривоватая сосна, а чуть в стороне, у самого края, из земли торчали полусгнившие колья разрушенного шалаша.

По спине Иртеньева отчего-то пробежал странный озноб, но Вика, пересилив неизвестно чем вызванное желание тут же уйти, медленно пересек поляну и остановился возле остатков чужого пристанища.

Иртеньев присмотрелся, но ничего необычного не заметил. Лишь темная полоса когда-то лапниковой подстилки, местами уже скрытая мхом, указывала на место ночлега. Судя по всему, шалаш был заброшен и сам разрушился от времени.

Вика машинально ткнул мох носком сапога и вдруг увидел, как из-под подошвы вывернулась позеленевшая гильза трехлинейки. Иртеньев присел на корточки и начал приподнимать слежавшийся лапник. Гильз больше не попадалось, но там, где предположительно было изголовье, Вика нащупал какой-то комок.

Отбросив подстилку в сторону, Иртеньев увидел что-то завернутое в тряпицу, еще не потерявшую блекло-синего цвета. Осторожно развернув находку, Вика увидел поржавевшую банку от монпансье, а под ней — нечто напоминающее бандероль, плотно завернутую в клеенку и перевязанную шпагатом.

Вика взял на удивление тяжелую жестянку в руки и попытался открыть. Похоже, смазанная ружейным маслом, крышка снялась неожиданно легко, и Вика, увидав содержимое, не удержался от восторженного матюка.

На две трети банка от монпансье была заполнена золотым песком, помеченным черными вкрапинами шлиха, а сверху, почти вровень с краем, лежал блестящий, похожий на дольку грецкого ореха, самородок.

Вот теперь-то Иртеньеву все стало предельно ясно. О таежных нравах он уже был наслышан достаточно и понял, что пропавший хозяин свертка наверняка стал жертвой «охотника на горбачей», сгинувши где-то здесь в чаще.

Не развязывая шпагат, Вика поспешно затолкал мягко гнущуюся клеенчатую бандероль под ремень, тяжелую банку с золотом сунул в карман и, на всякий случай поправив болтавшийся за спиной дробовик, прислушался.

В лесу царила тишина, и на какой-то момент Иртень еву снова стало не по себе. Ему вдруг показалось, что кто-то невидимый бродит рядом, он напряг слух и неожиданно уловил едва различимое сквозь шорох листвы и журчание воды.

И все страхи Иртеньева враз исчезли. Где-то здесь неподалеку протекал ручей, и Вика мгновенно уяснил, что если он пойдет вниз по течению, то эта журчащая вода обязательно рано или поздно, но должна вывести его из леса к реке.

Лишь на третий день утром, проблукав ровно двое суток по тайге, голодный, измотавшийся Иртеньев наконец-то вышел к деревне и, только остановившись перед входом в свое жилище, окончательно осознал, что он все-таки выбрался.

Вика, радостно встряхнув головой, решительно распахнул дверь, и вот тут, впервые за все время пребывания здесь, землянка, встретившая Иртеньева кисловатым запахом убогого быта, показалась ему родным домом.

Выждав, пока глаза привыкнут к сумраку, Иртень ев негромко позвал:

— Поля…

Прикорнувшая было на краешке нар женщина мгновенно сорвалась с места и всплеснула руками.

— Ой, Викентий Егорыч! Пришли…

— Как видишь, — Иртеньев с наслаждением стянул сапоги и, присев к столу, спросил: — Покушать ничего нет?

— Да как же, как же!.. — Поля стряхнула с себя остатки сна и сразу захлопотала.

Перед Иртеньевым тут же появился до этого заботливо укутанный в меховую кацавейку и все еще источающий тепло чугунок с кашей, солидный ломоть хлеба, а за ним, неизвестно откуда взявшаяся, бутылка.

Иртеньев вопросительно посмотрел на Полю, и она принялась торопливо пояснять:

— Так это ж мне принесли. Чтоб заместо спирта…

— Ну, если так… — удовлетворенно протянул Вика и, плеснув себе сразу полчашки самогона, залпом выпил и взялся за ложку.

Глядя на жадно жующего Иртеньева, Поля неожиданно заволновалась и торопливо начала объяснять:

— А я с вечера как чуяла, вот-вот придете. Кашу сварила и в кацавейку, чтоб не остыла. Только вот вы уж, Викентий Егорыч, не обессудьте, я все оставшееся сало порезала и в чугунок сунула. Решила, как вернетесь, чтоб еда сильной была…