— Куда вы спешите, Дюмэн? Рано еще, и потом мы еще не кончили спорить. Совсем не любезно с вашей стороны — уходить так. Вы пользуетесь приходом господина Моваля, чтобы бежать, как трус. Представьте себе, месье Моваль, что мы говорили о любви. Дюмэн предполагает, что одной любви недостаточно, что она нуждается, для того чтобы быть совершенной, в материально-благоприятных обстоятельствах, что ее должны окружать довольство, комфорт, спокойствие, тысяча тонкостей, которые способен доставить ей лишь опытный любовник. Ну а я, Дюмэн, думаю совершенно иначе. Знаете, если бы я полюбила, я была бы вполне равнодушна ко всему этому. Я любила бы любовь из-за самой любви, со всеми ее случайностями, опасностями…

Жак Дюмэн пожал плечами и взял свою шляпу:

— Верьте мне, сударыня, правда на моей стороне.

И, целуя руку молодой женщины, он прибавил:

— До скорого свидания; привет господину де Нанселлю. Как он поживает?

Г-жа де Нанселль засмеялась:

— Да очень хорошо. Ах, знаете, он больше не расстается с архивом. Виноваты в этом вы… Дело в том, что мой муж — странный человек! У него бывают всякие пристрастия, причуды. С тех пор как я замужем, я видела его поочередно то нумизматом, то рыболовом, то часовщиком, — теперь он занят историей. Я думаю, что женитьба на мне была удовлетворением одной из таких прихотей… Ах, он был бы хорошим типом для романа… Вот что, я вам его даю, Дюмэн.

— Благодарю, я предпочел бы, чтоб вы были героиней этого романа.

Жак Дюмэн склонился, чтобы снова поцеловать руку г-жи де Нанселль.

— Вы — глупы, мой бедный Дюмэн!

Когда удалился романист, г-жа де Нанселль помолчала некоторое время. Она оправила одну из роз в букете, стоявшем возле нее. Казалось, она глубоко задумалась. Андре Моваль смотрел на нее и думал о только что произнесенных ею словах. О любви она говорила, как о чем-то естественном, возможном. Для нее любовь — это было приключение. В глазах Андре г-жа де Нанселль становилась неожиданно романтической.

— Но вы все-таки, месье Моваль, не рассказали мне, как провели лето…

Андре Моваль встрепенулся. Г-жа де Нанселль принялась слушать его. Он говорил о Бретани, о своем пребывании в Турени, у своего друга. Он стал описывать домик в Люссо, Луару, ее пески, ее острова, Шантелу и его пагоду. Она прервала его:

— А вы взбирались туда, на пагоду?

Он сознался, что нет.

— Вы совсем не предприимчивы. А мне бы захотелось забраться на эту шаткую, острую китайскую штуку, откуда можно видеть далеко-далеко и которая качается, как будто бы собирается падать…

Андре смотрел на нее. У нее был смелый и решительный вид. Ее нога, обутая в остроносую туфлю, выступала из-под платья, такая маленькая, что, казалось, она не могла никуда вести ее. Как представить себе ее, эту изящную ногу, поднимающуюся по ступеням лестницы? Андре вдруг подумал о лестнице Антуана де Берсена. Им неожиданно овладела глубокая грусть. Он встал. Она сказала ему:

— Вероятно, это было очаровательно: тот дом в скалах и длинная серебристая Луара. А что, вы часто видитесь с вашим другом?

Андре объяснил, что друг его в настоящее время путешествует по Италии. Г-жа де Нанселль, опустив голову, гладила рукой шелк дивана.

— Заходите еще, месье Андре, я бываю дома почти каждый день в это время.

И она протянула ему руку, к которой он не посмел прикоснуться губами и которую этот Жак Дюмэн поцеловал дважды.

В течение недели, последовавшей за визитом к г-же де Нанселль, Андре Моваль чувствовал себя совершенно несчастным.

Когда на морском берегу в Морга он убедился, что любит г-жу де Нанселль, им овладело странное волнение, большое душевное беспокойство; он отдавал себе отчет в том, что в его жизнь врывается нечто новое. Хотя он до того времени не любил, но книги рассказали ему о муках любви. И он в свою очередь испытает их. Его страх тоскливо вопрошал грядущее.

Вопреки его ожиданию, он не пережил ничего невыносимого. Единственная мысль, заставлявшая его страдать, была мысль о том, что его любовь останется навеки скрытой и напрасной. Впрочем, ввиду того, что он не думал о каком-нибудь реальном осуществлении своего чувства, он довольно легко покорялся тому, что предмет его чувства не пребывает с ним. Правда, во время своего пребывания в Люссо, он много думал о г-же де Нанселль, но мысль о ней не становилась слишком тиранической. Иногда он даже забывал о ней.

Вернувшись в Париж, Андре Моваль сохранил то же настроение. Тем не менее столь близкое присутствие г-жи де Нанселль на улице Мурильо делало его нервным и неспокойным, и ему приходилось увещевать себя и уверять, что соседство молодой женщины не изменяло ничего в его отношениях к ней… Но обстоятельства обманули его ожидания. Отправляясь к г-же де Нанселль, он думал, что исполняет долг вежливости, тем не менее он спрашивал себя, не участвовало ли несколько в его внезапном решении предложение квартиры на улице Кассини, сделанное ему Берсеном? Какую же призрачную и нелепую надежду хранил он! Как только он попал на улицу Мурильо, он убедился в своем безумии. Из своего визита он вынес ясную уверенность в двух вещах: во-первых, в том, что он никогда не осмелится, как и прежде, признаться в своей любви г-же де Нанселль; во-вторых, что он впредь не в силах обходиться без встреч с г-жой де Нанселль.