Он остановился на минуту и снова продолжал:

— Она очень хороша собой, и у нее, должно быть, изумительное тело. Стоит на нее посмотреть при выходе из театра Ла Фениче, после парадного представления… Вам знакомо это место, не правда ли? Портал с колоннами, лестница над водой. Итак, вообразите себе все гондолы, которые ожидают там, прижавшись одна к другой, в bacino [31] и в соседних каналах, немые и уснувшие, каждая со своим фонарем, который отражается на поверхности rio. Вдруг появляются мужчины во фраках, дамы в бальных туалетах, и внезапно на гондолах начинают двигаться тени. Гондольеры передают друг другу имена, выкликаемые у выхода. Вызванные гондолы подплывают, и каждая увозит свою таинственную пару. Тут-то и можно видеть, дорогой мой, триумф Кантарини; она стоит, одетая в платье из белой парчи, излюбленной ею, на миг распахивая манто, чтобы показать свои перламутровые плечи, сверкающие бриллиантами, поистине царственная, когда она таким образом ступает ногой в черную гондолу, которая унесет ее во мрак, по ночной волне, в закрытом ящике, словно драгоценную, таимую и роскошную вещь. Ах, что за картина для художника!.. Что такое, Симеоне?

Гондольер, держа в руке берет, в своем бахромчатом поясе, поклонился; Бютелэ воскликнул:

— Ах, верно!.. Я ведь и забыл, что с вечерним поездом приезжает доктор Сарьян. Я не говорил вам об этом, Марсель?.. Симеоне, будь там ровно в одиннадцать часов.

Человек поклонился. Бютелэ продолжал:

— Да, милейший Сарьян телеграфировал мне из Милана, что приедет провести несколько дней в Венеции. Он не хочет останавливаться в палаццо Альдрамин и предпочитает гостиницу. Он путешествует с маленькой подругой… Как вам нравятся эти доктора? Нам они запрещают все, а сами путешествуют с женщинами!.. Вы поедете на вокзал, Марсель?

Марсель Ренодье ответил не сразу. Он жестоко страдал. Острое лезвие вонзалось ему в бок. Он пробормотал:

— Извините меня, господин Бютелэ, мне нездоровится. Я чувствую сильную боль тут… Мне кажется, что меня слегка лихорадит, и я лучше сделаю, если лягу в постель.

Лицо Марселя Ренодье было искажено болью. Он встал из-за стола.

— В таком случае, друг мой, идите отдыхать… Позвоните, если вам что-нибудь понадобится… хотите, я провожу вас? Нет?

Марсель Ренодье протянул художнику свою горячую руку. Бютелэ проводил его взглядом. Посреди столовой Марсель пошатнулся, как пьяный.

Когда он вышел, Бютелэ и Карло переглянулись. Физиономия у итальянца скорчилась в многозначительную гримасу. Художник выбрал плод из вазы, поданной ему Карло, и пробормотал сквозь зубы:

— Гм, гм! Боюсь, что Сарьян не окажется здесь лишним!..

Позади него Карло приподнял брови, а углы его рта опустились вниз, с выражением презрения и жалости.

— Осторожнее, доктор!

Доктор Сарьян и Сириль Бютелэ остановились на предпоследней ступеньке лестницы. Перед ними прихожая палаццо Альдрамин вместо каменных плит являла собою водяную поверхность, которая переливалась и тихо плескалась. Вода из канала в этот день большого прилива запросто вошла в дом. Карло, подвернув брюки, устраивал с помощью досок, которые он укладывал на опрокинутые горшки с землею, род дорожки, которая позволяла добраться до гондолы, видневшейся в отверстие двери и колыхавшейся между pali [32] . Доктор Сарьян рассмеялся.

— В странном все-таки городе вы живете, дорогой мой!

Бютелэ нервно подергивал шнурок своего монокля:

— Ба, это ничего! Сегодня большой прилив, и Венеция залита водой… Но скажите, доктор, больной наш не в опасности?

Доктор Сарьян поглаживал бороду.

— В опасности? Нет… Боюсь только, что бедняге придется полежать. Я скажу вам это точнее через два-три дня. Посмотрим. Воспаление легких серьезное… Но будьте покойны, я все устрою до моего отъезда. Я сговорюсь с молодым доктором Гейнеке, с которым я приехал из Милана и который живет здесь: мне говорили, что его очень ценят. Он мне кажется способным, этот молодой немец. Я вам его пришлю. А до тех пор следует лишь продолжать ставить горчичники и давать ему молоко, если он попросит пить… Ваш Карло будет прекрасной сиделкой… видите, он уже наверху… Будьте покойны.

Бютелэ молчал.

— Сейчас я покоен, но потом?

— Что же, весьма возможно, что откроется флебит, а через два месяца наш милый Марсель будет совсем здоров… если только…

И доктор Сарьян сделал движение, словно покачнулся на шаткой доске, которая поддерживала его над водой.

— Черт возьми!

Доктор Сарьян взглянул на Бютелэ, который опустил голову.

— Ничего не поделаешь, дорогой мой! Болеть всегда рискованно. Несомненно, что он схватил инфекцию. Это человек переутомленный, да, переутомленный праздностью, ипохондрией, нелепым образом жизни, в котором он упорствует… Как знать? Эта болезнь способна принести ему большую пользу, если только он оправится, а он оправится, будьте покойны!.. Да, это будет ему спасительным предупреждением. Он очень удивится, когда заметит, что в жизни есть много хорошего… Ну, до свидания, дорогой Бютелэ… Да, еще скажите мне, какой здесь лучший магазин по части кружев? Моя юная подруга поручила мне спросить вас об этом…

Когда доктор Сарьян ушел, Сириль Бютелэ покинул затопленную прихожую. Он еще раз взглянул на освещенную солнцем воду, бросавшую на потолок отблески своих переливов. Карликовые лимонные и апельсинные деревья отражались в ней со своими плодами желтого или красного золота, вкрапленными в шаровидную листву. Перед рамкой двери, открытая решетка которой походила на железное кружево, приложенное к сторонам мраморной стены, пролетали ласточки, черные и легкие, словно крошечные воздушные гондолы. Сириль Бютелэ медленно поднялся по лестнице. Прошел по большой галерее. Солнце освещало высокие стекла, защищенные снаружи шторами желтого цвета, которые делали свет внутри рыжевато-золотистым. В конце галереи Бютелэ задумался и на миг остановился, потом быстро вошел в комнату Марселя.

Полузадернутые оконные занавески пропускали лишь полусвет. Карло на углу комода с серьезным и важным видом складывал белье. В постели, над которой откинутая кисея от москитов висела, словно белая пена, лежал на боку Марсель Ренодье, с лицом онемелым и осунувшимся от страдания. При приближении Сириля Бютелэ он сделал движение. Блуждающий взор его молил. Капли пота выступили у него на лбу. Внезапно он схватился за руку художника:

— Бютелэ, неужели я должен умереть?

— Умереть? Но об этом не может быть речи, мой милый Марсель! У вас небольшое воспаление легких. Сарьян утверждает, что это вызывает сильную боль…