«Прохладно!» – принёс дров и затопил печку.

— На улице сегодня холодно, – скромно сообщил Татьяне.

Тишина!

Сидя за столом, чертила на ватмане.

Протопив, пошёл колоть дрова. На мои подходы жена не реагировала. Почитал книгу, сходил за водой, поиграл с сыном – тишина. Для жены меня не существовало. Сели обедать.

— Мамульк, ну сколько можно?.. Ну, виноват, виноват! Так получил ведь вчера. Даже шишка от эстетики вылезла, – постучал по маковке.

Тишина!

— Ну что мне перед тобой на колени упасть?..

Она посмотрела влажными глазами.

— А губная помада откуда?..

— Так… э–э-э… так… – растерялся я.

— Дык… э–э-э… дык… – передразнила Татьяна.

«Заговорила! – обрадовался я. – Лёд тронулся!»

— Случайно, наверное, задели.

— Случайно… – мстительно произнесла жена. – А почему духами от тебя пахло?.. Опять дыкать начнёшь?..

— Ну, сознаюсь! Танцевал… танцевал… Что ж теперь, убить меня?..

— Сразу видно, что я тебе не нужна, – поднялась из-за стола. – Даже спать со мной не лёг, – жалобно произнесла она.

Тёмные полоски слез – с утра подкрасила ресницы тушью – побежали к губам.

— Глупая! – обнял её. – Сама ведь сказала, что с пьяным не ляжешь, – слизнул солёные бороздки.

«Теперь язык станет чёрным», – пронеслось в голове.

— Центр! – восхитился Пашка, любуясь моей распухшей челюстью.

— Ну и ученички. То один, то другой. О кулак споткнулся? – пожал руку Чебышев.

— Было дело, – не стал вдаваться в подробности.

— Мужики, это дело надо обмыть! – с облегчением, что повод найден, предложил Заев.

Ведь известно, что без повода получается банальная пьянка.

— Всенепременнейше! – поразил нас мудрёным словцом Алексей Григорьевич. От уважения мы даже стали величать его по имени–отчеству. Недолго, конечно.

Более опытные друзья потащили меня похмеляться в спиртовую кладовую. Потоптавшись и настроившись на нужную волну, Чебышев распахнул дверь.

— Тамарочка, с прошедшим тебя, лапочка. Скучаешь?

Пашка подмигнул мне.

Кладовщица недобро уставилась на нас.

Не обращая на это внимания, Чебышев сел на соседний стул, мы с Заевым остались стоять.

— Как праздники провела? – гнул свою линию Алексей Григорьевич.

— Чего надо? – рявкнула кладовщица, прикидываясь непонятливой.

— Ничего, Тамарочка, ничего. Пришли тебя поздравить, – не сдавался Чебышев, протягивая шоколадку.

Женское сердце отмякло, взгляд повеселел.

— Дай-ка, думаю, проведаем, как она там? – искусно разыгрывая умиление, сюсюкал наш гуру.

Умиротворенная кладовщица довольно колыхнула мощным бюстом.

— А ты, Тамарочка, у нас цветёшь, – будто случайно, учитель глянул на сейф. Его бородавка плотоядно облизнулась.

— Скажешь тоже! – кокетливо поёрзала тяжёлым задом, насилуя стул.

— Э–э-эх! Жалко я женатый! – перешёл к последнему этапу сэнсэй и, пощелоктив губами, чмокнул её в щеку.

— Брейся тщательнее! – зашлась смехом кладовщица, отталкивая его.

— Молодец! Грамотно охмуряет, – шепнул мне Пашка.

— Тамарочка, смотри, парень на ладан дышит, – показал на меня Чебышев.

— Надо помочь.

— Бедненький, где это вас так?

— Бандитский пуль! – скромно потупился я.

Тяжело вздохнув, кладовщица с трудом отлепилась от стула и, гремя связкой ключей, направилась к сейфу.

Чебышев алчно потел руки за её спиной, Заев, затаив дыхание, с вожделением глядел, как заполняется двухсотграммовая баночка.

— Тамарочка! Любовь ты наша, – пустил слюни умиления Чебышев, доставая из безразмерного кармана пол–литровую стеклянную банку.

Брови кладовщицы удивленно поползли вверх.

— Нет, нет, – замахал он рукой, – налей бээфчику для работы.

Всё время, пока поднимались на четвёртый этаж, Лёша отплевывался.

— Умывается она или нет, вся рожа лоснится.

Пашка безрезультатно давил в себе приступы смеха.

— Как ты через её грудищи-то дотянулся? – перестал бо–роться с приступами. – Александру Матросову легче было своей грудью дзот закрыть, чем тебе её бюст. Могло бы насмерть защемить.

На четвёртом этаже в приоткрытую дверь своей кладовой выглянула усохшая от злости Митрофаниха.