Последним – рот до ушей – влетел Пашка и резко затормозил перед загородившим проход мастером, который подчёркнуто внимательно разглядывал свои часы.

— Путь закрыт! – сделал вывод Чебышев, копаясь в шкафу.

— Михалыч! Ну что это такое? – Пашкина рука патетически взмыла вверх.

— Скажи этой Люське, пусть считает внимательнее.

— А что случилось? – заинтересовался Михалыч, опустив руку.

— Верхнее плато для редуктора не дала, а отметила, что оно у меня, и фиг ей докажешь, – на едином дыхании выпалил Заев.

— Та–а-ак! – глубокомысленно почесал бровь мастер, пошевелив раздвоенным носом. – Пойду разнюхаю.

— Нападение – лучший метод защиты! – проходя мимо, шепнул Пашка.

Весь участок уже сосредоточенно работал.

— Валентина Григорьевна прошла, – кивнул Чебышев на невысокую сорокалетнюю женщину. – Единственная из наших контролёров, кто разбирается в гироскопии. Евдокимовна уже год на пенсии – внукам надо носки вязать, а девчонки – они и есть девчонки. Я-то старый! – он с сожалением потёр обидевшуюся бородавку, – а ты пощекочешь их немножко – любую продукцию примут…

— Главный, всё слышу, чему ученика учишь! – из-за шкафов показалась довольная Пашкина физиономия. – Лучше расскажи, как Степана Степановича с Большим в домино наказали.

Чебышев осадил его взглядом:

— Видишь, делом занят?

— Ой, ой, ой, – поюродствовал Пашка, забираясь в своё подполье.

— Во–во! Спрячься и затихни, – подмигнул мне учитель, доставая из кармана узкую круглую баночку, набитую свёрлами и развёртками.

Позже, проверив работу, Чебышев перешёл к следующему этапу… В общем, так задурил голову, что я решил прежде прочесть технологию.

— Ничего, – подбадривал учитель, – тяжело в ученье – легко в бою… Меня знаешь как учили?

Я помотал головой.

— Откуда?..

— Через год после войны, – монотонно начал свою исповедь, – мать решила сделать из меня часовых дел мастера, рассудив, что это верный кусок хлеба… – Чебышев значительно помолчал. – Учил нас Ферапонт Евграфович, дореволюционной закваски дед. Поверишь? – кулачищи с гирю величиной. А может, потому что пацаном был, так казалось? – задумался он. – Бородища купеческая, – развёл руки, – бас, как у дьякона. Забулдыга и матерщинник – свет не видывал… Но дело знал! Что знал – то знал! Любые часы отремонтировать мог. Умелец! Ну а мы-то, одно слово – пацаны! Все мысли – как бы на Волгу убежать или к трамваю прицепиться, проехать. Ещё голубей любили… А Ферапонт Евграфович, как мышь, в своих сапожищах ходить мог – не услышишь, – увлёкся Чебышев, – встанет сзади и слушает… А мы шепчемся, шебаршимся, как муравьи. Ни слова не говоря положит кулак на голову самому болтливому, другим по своему же кулаку ка–а-ак хряпнет – перед глазами и трамваи едут, и голуби летать начинают. Мы скорее за работу, пришипимся на время.

Походит, Походит: «Лёшка!» – орёт. Аж мурашки по телу, – вздрогнул мой гуру. – Вот тебе тридцать рублев, – трёшка по нашенски, – поллитру купишь – она тогда двадцать два с чем-то стоила – и колбасы сто граммов, хлеба, капусты, папирос, – на сороковник наговорит, чёрт, – и сдачу принесёшь. Да смотри не сопри, – добавит. Что хочешь, то и делай…

— Главный, айда отравимся! – перебил его излияния Пашка.

— А в зубы дашь, чтоб дым пошёл? – быстро осведомился Чебышев.

— Только беломорину.

— Сам её кури, – обиделся «главный», – почему «Беломор», когда у тебя «Прима» есть?

— «Прима» для меня, а «Беломор» для друзей, – поучительно произнёс Заев. – А если заелся, так свои бычки из-за косяка доставай, – не забыл съязвить он.

О бычках Лёша пропустил мимо ушей. Но, видно, всё же была жалость в мохнатой Пашкиной душе. Минуту помурыжив «главного», согласился угостить его «Примой».

— Это другое дело, – засуетился Чебышев, снимая очки и аккуратно убирая их в стол. – Пойдёшь с нами? – обратился ко мне, пристраивая сигарету за ухом.

— Пошли, – не стал отказываться, – газировки задарма попью.

— Интересно, аванс сегодня будет или нет? – засомневался Заев.

— Размечтался! В понедельник получишь, – положил Лёша большую ложку дёгтя в медовые Пашины мечты. Видно, вспомнил про «Беломор».

Само собой разумеется, у аппарата с газированной водой тусовались двойняшки.

— Здорово! Кабаны в натуре! – поприветствовал их. – По литру выдули?

— Не–а… По стаканчику только, – их рожи расплылись в улыбке.

— Дай-ка сюда, – бесцеремонно забрал стакан то ли у Лёлика, то ли у Болека и с удовольствием вытянул до дна. – Центр! – похвалил воду.

— А чё? – залопотали двойняшки. – Инструмента нет… Чё там делать?

— Обкурились, наверное?

— Да, больше не лезет! – согласились они, доставая по сигарете.

В курилке между тем происходила бурная полемика.

— Конец месяца! – возмущался дородный смуглолицый мужчина с иссиня–чёрными волосами, – а у меня ещё детали не все, – необъятный живот его трясся от гнева. – Лу–кья–но–вич–к-ве–че–ру–о-бе–ща–ет, – прокашлял он, подавившись дымом и выдыхая его с каждым слогом. – Но что обещает Лукьянович, то по воде вилами писано, – отдышавшись, сделал вывод смуглолицый. – Зам и есть – зам! Вот если бы Евгений Львович Кац пообещал, тогда можно поверить, – вытирая глаза тыльной стороной ладони, бубнил он.