В горле бодро пережевывающего трудности временного правительства стояла единственная кость — военный комитет. Комитет во главе с Константином, состоявший из семи польских генералов и занимавшийся организацией польской армии, временному правительству не подчинялся. Поначалу столь близкое присутствие непредсказуемого Константина казалось Чарторыйскому неприятным, досадным, но не слишком опасным. Князь Адам хорошо знал великого князя со времен его петербургской юности. Уже в те далекие времена идеалом цесаревича было беспрекословное повиновение; его, в отличие от Александра, не пленяли республиканские мечты, тем более идея освобождения Польши. Тогда князь Адам спорил с Константином не только до хрипоты — до драки. Однажды великий князь и Чарторыйский, потеряв веру в силу слов, повалили друг друга на землю и покатились по шуршащим листьям гатчинских аллей. Всё это, впрочем, почти в шутку, почти добродушно. Впоследствии юношеские драки и споры сослужили князю Адаму неоценимую службу, став для него чудодейственной броней, защищавшей его от гнева цесаревича. «Я думаю, что именно эти воспоминания побуждали великого князя постоянно до известной степени щадить меня в то время, когда он всесильно господствовал в Польше и был очень раздражен против меня. То были для него воспоминания школьных лет, какие бывают у всякого, и они служили мне защитой от более тяжелых проявлений его гнева» {263} , — вспоминал князь Адам много позднее о той поре, когда ему самому было двадцать шесть, а великому князю восемнадцать.

Чарторыйский хорошо знал, что Константин в делах и замыслах Александра серьезного участия не принимал, в Негласный комитет не входил, предпочитая обширным государственным реформам решение военно-административных вопросов. На Венском конгрессе Константин откровенно скучал, никакой роли в переговорах не играл, и князь Адам не сомневался, что именно с ним, а не со своим бесполезным братом, будет советоваться император. А в случае надобности и на Константина легко найдется управа — твердая государева воля, конституционные законы.

31 октября (12 ноября) 1815 года Александр торжественно въехал в Варшаву и пробыл здесь до 20 ноября (2 декабря). Всюду являлся в польском мундире с орденом Белого орла на груди, раздавал польским военным звания и награды, дарил офицеров и солдат деньгами, жаловал девиц во фрейлины. На одном из парадов гвардейский полк кавалеристов, проходя мимо императора, дружно прокричал от полноты чувств: «Niech zyje!» [33] Однако кричать на парадах устав не позволял, великий князь разгневался и приказал командующего чувствительным полком лишить шпаги. Узнав об аресте, Александр велел немедленно освободить узника, а брату сделал мягкий выговор {264} . Слух об очередной милости императора сейчас же облетел польское войско, и поляки вновь расправили плечи, обрели уверенность в том, что на неистовства цесаревича найдется противоядие.

15 (27) ноября Александр подписал конституцию. Для составления ее был учрежден специальный комитет, в состав которого вошел и Чарторыйский. В подготовленный комитетом проект государь внес свои поправки, суть их сводилась к расширению полномочий императора и ограничению свободы сейма.

В итоговом варианте осталось семь разделов, состоящих из 165 статей. Царство Польское соединялось с Россией личной унией, российский император делался наследственным польским королем. Император должен был короноваться в Варшаве и принести присягу. Он определял внешнюю политику обоих государств, назначал духовных сановников и гражданских чиновников. В остальном вся полнота власти вручалась его наместнику, который не мог только созывать сеймы и издавать законы. Конституция гарантировала свободу печати, неприкосновенность личности и народное представительство в сейме. Двухпалатный сейм должен был собираться раз в два года для обсуждения законодательных проектов и определения бюджета, быть открытым для публики и продолжаться 30 дней. Высшим правительственным органом становился Государственный совет, состоящий из Административного совета и общего собрания. Административный совет включал наместника, пять министерств, обладал исполнительной властью. В обязанности общего собрания Государственного совета входило составление проектов законов, разрешение споров между административными и судебными властями, привлечение к ответственности чиновников.

У польской конституции были искренние противники. Уже упомянутый нами прежний губернатор герцогства Варшавского, ставший главой временного правительства Василий Сергеевич Ланской. Бывший член Негласного комитета, к польским временам давно забывший либеральные мечты сенатор Николай Николаевич Новосильцев. Александр назначил Новосильцева собственным комиссаром при правительстве Царства Польского, то есть посредником между польским правительством и государем. Новосильцев своего отношения к конституции не скрывал и в период работы над текстом хартии даже представил императору мнение о конституционном проекте в письменном виде: «Демократический и революционный принцип привьют гангрену всему народу и, наконец, вызовут в нем пламенное желание переменить монархическое, даже отечески-попечительное, правительство на самое тираническое и буйное, основанное на самодержавии народа, то есть правительство республиканское» {265} . В эпоху Негласного комитета Новосильцеву, который был старше Александра на 15 лет, удавалось удерживать молодого монарха от необдуманных шагов — ни один из трех существовавших тогда конституционных проектов (Державина, Платона Зубова и Никиты Панина) императором всерьез не рассматривался {266} . Но нынче возмужавший император прежнего советчика уже не слушал.

В сенаторе и комиссаре это вызывало вполне понятную досаду, которую он не скрывал за бутылкой рома в приятельском кругу. «Главный, самый интересный и чаще других повторявшийся предмет разговоров были рассуждения Новосильцева об учреждении императором Александром Царства Польского. Он вообще не одобрял этого достопамятного акта и находил его неполитичным в отношениях и к России, и к Европе. Смотря по степени действия рома, он, на различных стадиях своего настроения, выражался об этом различно, хотя всегда в одинаковом духе. После второго или третьего стакана он начинал уже отзываться о государе все менее и менее почтительно, называл его слабым и непоследовательным мечтателем и упрекал в недальновидности» {267} .

Недоволен конституцией был и цесаревич. Он ее просто не замечал и превращал, как выражался в одном из писем князь Адам, в «тяжелую и бесполезную комедию».

Итак, слово найдено: комедия! Константин Павлович над конституцией открыто смеялся. Довольно скоро после приезда в Варшаву великий князь обнаружил свое истинное лицо — с одной стороны, как будто сердечно преданного императору человека, с другой — живущего по собственным неписаным правилам и законам. «Я вам задам конституцию!» — то и дело покрикивал цесаревич и в общем творил, что хотел. Как водится, безобразничал.

Некоторые его безобразия в подробностях описаны в письмах Чарторыйского Александру Павловичу. Послания князя русскому государю в ту пору — одно непрерывное стенание, плач, причитания и постоянно меняющийся тон — то предостерегающий, то умоляющий, то почти льстивый, то безнадежный. Князь Адам знал, что Александру всегда была свойственна мягкость, до сих пор его не так уж трудно было убедить в чем-либо. И тешил себя надеждой: императором по-прежнему можно управлять. Он не заметил, что освобождение Европы от Наполеона и дипломатическая победа на Венском конгрессе сделали Александра другим.