— Куда вы? — встревожился Прохор.

— До свиданья, — сказала Наталья Александровна.

Таня ничего не сказала, а прошла мимо, к двери наружу.

Когда дверь закрылась за ними, Прошка сорвался с места, подбежал к старику и закричал, как оглашенный, на весь дом:

— Дедушка!

— Ну, что? Чего орешь?

— Они же насовсем ушли!

— Насовсем.

— Где же они жить-то станут?

— У добрых людей… У Марьюшки, у Кутяниной.

Прошка убежал к себе за печку, бросился ничком на кровать и заревел, как бабы ревут, в голос. А потом, когда затих, то лежал долго в полудреме. И не спал вроде, а сны видел — туманные, лихорадочные.

За печкой тихо, душно. Прошке мнится, что печка раскалилась докрасна. Он дотронулся до кирпичной стенки осторожно, словно до утюга. Печка — чуть теплая. Чудно. Прошка стал водить по старым гладким кирпичам. Задумался.

Дверь скрипнула. Коротко пропела. Опять скрипнула. Смолкла. Послышались тяжелые редкие шаги. «Бабушкины», — узнал Прошка. И тут же навстречу шагам рванулся крик деда Игната:

— Пришла мироедка! Пришла толстопуза! Ну, радуйся, радуйся, выжила людей хороших. Обожди, ужора, ужо отольются те их слезы… обожди! — Дед закашлял и упал…

— А-а-а-а! — заголосила бабка Груня. — Помер!

Дед Игнат не умер, но долго после того дня хворал. Лежал он на кровати за печкой, а Прошка перекочевал на лежанку. Спать Прошка стал чутко. Стоит деду пошевелиться, Берестяга тут же проснется, прислушается, а потом обязательно спросит:

— Дед, спишь?

— Сплю, сплю, Проша.

Прошка мгновенно снова засыпал.

…Вторую неделю Прошка сидел дома и не ходил в школу.

Дед начал поправляться. Он уговаривал внука не сидеть возле него, прогонял в школу. А Прохор знай твердит:

— Обожду чуток: с тобой мне надо побыть.

— А что те со мной быть? И сам побуду. Ступай, ступай, неслух, в школу, — незло ругался старик.

— Обожду, — упрямо говорил Прохор, и дед знал, что никакими посулами, никакими угрозами сейчас в школу его не пошлешь.

Знал, конечно, Игнат, что внук не ходит в школу не из-за него только… Мирской стыд! Невидимый и страшный судья.

К Берестняковым зашла Прошкина классная руководительница Прасковья Егоровна. Прохор увидел ее в окошко и спрятался в чулане.

Учительница несколько раз постучала в дверь.

— Проша, открой: стучит кто-то, — сказал дед.

Внук не отозвался.

— Прошка! Смолой ухи залепило? А?

Наконец Прасковья Егоровна вошла в избу.

— Ходи сюда, — позвал старик. — Кто там?

Прасковья Егоровна назвалась. Дед Игнат смутился. Прошка не видел этого. Он только слышал, как дед вдруг соврал учительнице:

— Внука в школу я не пускаю, нельзя мне без него ни секунды. Ты его, милая, не исключай. Он самолично по книжкам учится.

— Надо все же Прохору ходить в школу. Аграфена Наумовна разве не может приглядеть за вами, когда Прохор в школе?

Дедушка прикинулся глуховатым.

— Сердце у меня все болит. Так болит, — прошептал старик.

— Извините меня. Не стала бы тревожить вас, да целый год у мальчика может пропасть. Негоже так.

— Негоже, — подтвердил старик.

Когда Прасковья Егоровна собралась уходить, дед Берестяга сухо спросил:

— Скажи, будь люба, как там поживает Наталья Александровна с наследницей?

Прошка дышать перестал.

— Как вам сказать… Живут. Живут, как все мы, приезжие. Хозяйка у нее добрая, но… — учительница чего-то не досказала.

— Жить-то можно по-всякому, — допытывался старик.

— Не надо об этом, — сухо сказала Прасковья Егоровна… — Таня заболела. И парта их теперь пустая… Пойду я. До свиданья.

Прохор выбрался из чулана, где пахло кислым тестом и подгоревшими шкварками.

— Дед.

— Чего тебе? — сердито спросил Игнат.

— А им, чай, и поесть нечего?

— Какая ужо там у них еда, — старик махнул рукой.

— Медку бы им горлачик да сметанки. — Прошка выжидающе посмотрел на деда.