— Пусти, доченька, задушишь меня. Давай еще послушаем.

Они разделили наушники.

— Ты слышала? — спросила, бледнея, Наталья Александровна.

— Да. А ты? Что ты слышала?

— В битве под Москвой особо отличились части подразделения… И потом… дивизия генерала Самарина… Я не ошиблась? Ты слышала такое же?

— Да… дивизия генерала Самарина.

Они обнялись и заплакали… А в сторонке стояла Марьюшка и, теперь уже не таясь, крестилась и просила бога, чтобы он послал победу русским.

— Жив, — повторяла Наталья Александровна. — жив… жив…

А Таня ничего не говорила. Она терлась щекой о мокрую щеку матери… И была она сейчас некрасивая-некрасивая.

С улицы постучали.

— Кто же это стучит так поздно?

Таня пожала плечами, но тут же вспомнила про Берестнякова.

— Наверное, Проша стучит… Я просила его зайти после охоты.

— Верно. Ведь сегодня обязательно должны вернуться охотники.

Это действительно был Прохор. Он вошел следом за Марьюшкой. В распахнутом полушубке, поверх которого был надет маскхалат, в белых высоких, за колено, валенках, он показался им огромным и нескладным. Лицо у Прохора усталое, осунувшееся, глаза воспаленные.

Берестяга остановился у порога и сказал:

— Здравствуйте.

— Проша! Немцев под Москвой разбили! — одним духом выпалила Таня, подбежала к Прохору и обняла его за шею.

Прошкины руки повисли, как плети, глаза стали круглыми, глупыми. Он хотел что-то сказать, но не мог. И от этого рот его открывался беззвучно, как у задыхающейся рыбы.

— Что с тобою? — спросила Таня.

Берестяга зачем-то замотал головой и стиснул веки.

— Проша!

— Не торопи его, Таня. Устал человек, а ты к нему пристаешь.

— А я, а я… не устал я… Пойду я, — Прохор нахлобучил шапку и повернулся к двери.

Таня схватила его за руку.

— Постой, Проша. Хоть скажи, как охота ваша.

— Девять, — выпалил Берестяга и опять порывался уйти.

— Чего девять? — удивилась Таня.

— Девять волков взяли.

— Девять?! — поразилась девочка и прижала ладони к щекам. А Прохор, почувствовав, что его уже не держат за рукав, налег на дверь и… исчез.

— Глупенький, — сказала ему вслед Таня.

«Оба вы глупенькие, — подумала Наталья Александровна. — Хорошие и глупенькие…»

Прошка проснулся ближе к полудню. Ни дед, ни бабка Груня не помнили, чтобы он еще когда-нибудь спал постольку.

К Прохору приходили Саша Лосицкий, нарочный от Трунова, еще какие-то ребята, но дед с бабкой будить внука не давали.

Дед Игнат заметил, что с женою происходит что-то непонятное. Она заискивающе заговаривала с ним. Вдруг заботливей стала. Два дня, как уже варила еду на всех, а до этого только о себе думала. До смешного доходило: он свой котелок в печку сует, старуха — свой. И Прошку все поделить между собой не могли. Бабка зовет внука ее похлебку есть, дед — свою.

Прохор, конечно, из дедовой миски ел.

Последние дни старуху будто подменили. Игнат видел это, но не понимал, что с ней происходит.

…Бабка Груня получила от старшего сына письмо. Прошкин отец сообщал печальную весть, что брат его Григорий лежит в госпитале. И не так страшна его рана, но он сильно обморозился.

Надо же такому совпадению получиться. Она пожалела теплые вещи, а ее любимец Гриша обморозился. Из-за ее жадности ему могут отрезать ногу! Целый день бабка провыла в сарае. Лежала на соломе и выла, причитая. А как кляла она себя. Все бы она сейчас рада была отдать: и дом, и вещи, какие наменяла на продукты, и кубышку свою с деньгами — все-все, только не было бы этого письма, которое своими строчками ожгло ей сердце.

Суеверная старуха убеждена была, что это господь бог послал ей свою кару за жадность и за то, что она прогнала «беженцев» Самариных.

Письмо бабка Груня скрыла. Узнает Игнат, что Гриша обморозился, — убьет ее. Ведь из-за нее не хватило сыну теплой одежды. А что станут говорить на селе? Нет. Лучше бабка Груня одна перенесет свое горе, а там, бог даст, все обойдется. Может, и не отрежут Гришеньке ногу.

…Прошка встал, умылся. Вытирает Берестяга рушником шею, прислушивается и ушам своим не верит. Это бабка зовет их с дедом? Она. Чудно.