Берегсас охватила горячка.

Многие стали серьезно подумывать о поджоге Цыганского Ряда: пусть гибнет вместе с его ненавистными жителями!

Многие из берегсасских граждан приобрели сторожевых собак, и не один хозяин-винодел закопал в землю деньги, которые до этого времени хранил в старом чулке.

Впрочем, демонстрация и забастовка закончились очень скоро.

Перед ратушей демонстрантов ждали жандармы и полицейские.

Бургомистр Турновский послал к демонстрантам одного из офицеров полиции и велел передать, что он готов принять их делегацию, состоящую из трех человек.

Фоти с двумя другими рабочими вошли в здание ратуши. В приемной бургомистра все трое были арестованы.

Демонстрантов, лишившихся руководителей, жандармы и полицейские разогнали.

Рабочие завода Кохута на другой день вышли на работу.

Тринадцатичасовой рабочий день остался в силе. Что касается требования рабочих относительно повышения заработной платы, то Кохут обещал в дальнейшем обдумать этот вопрос.

Спустя несколько дней двое из арестованных были освобождены. Только Фоти отдали под суд. Одно время в городе поговаривали о том, что за забастовку на кирпичном заводе будет привлечен к ответственности и Асталош, но потом выяснилось, что Асталош уже пять месяцев сидит в тюрьме и, следовательно, в организации забастовки никакого участия принимать не мог.

Берегсасские дамы показали свои туалеты, заказанные для суда над убийцей и грабителями, на судебном заседании по делу Фоти. Председатель суда распределял билеты на это заседание после тщательного отбора, и в результате зал суда очень напоминал модный салон.

Самое заседание разочаровало присутствующих. Фоти оказался самым обыкновенным человеком.

«Двадцать девять лет. Венгр. Кальвинист. Не судился. Женат. Двое детей. Сын крестьянина села Берег-Ардо. До двадцати одного года работал батраком. Служил в армии, в одном из будапештских артиллерийских полков. После военной службы работал в течение пяти лет в Будапеште, на одном из машиностроительных заводов. Там познакомился со своей будущей женой».

Фоти вел себя на суде очень спокойно. Не пытался отрицать, что забастовку на кирпичном заводе организовал он и он же ею руководил. Его речь была определенно скучной дли публики. Он применял много непонятных и, по мнению присутствующих, бессмысленных выражений, как, например, капиталистическая эксплуатация, остатки феодализма, классовая борьба, классовое государство, классовый суд.

Несколько более интересным был допрос жены Фоти.

Это была хорошенькая, худая блондинка, того же возраста, что и Фоти.

За словом в карман она не лезла.

— Моего мужа отдали под суд за то, что Кохут заставляет своих рабочих трудиться свыше сил, а платит гроши, — заявила она.

— Янош Фоти предстал перед судом, — торжественно провозгласил вспотевший судья Кицбюхлер, — потому что возбуждал других против бога и отечества.

— Это старая песня! — сказала жена Фоти. — Тот, кто боится за свой карман, всегда вспоминает о боге.

Кицбюхлер призвал ее к порядку и повышенным голосом задал следующий вопрос:

— Значит, вы отрицаете, что Янош Фоти является врагом Венгерского королевства?

— Лучше бы вы спросили меня, господин судья, кто является врагом трудящегося народа Венгрии! Если вы не спросите, скажу сама: Шенборн, Кохут, Комор, Гулачи, ну, и вы, господин судья, а также подобные вам люди.

Жену Фоти, явившуюся на суд в качестве свидетельницы, Кицбюхлер приговорил за оскорбление суда к двухнедельному аресту.

Янош Фоти был присужден только к восьми месяцам тюрьмы.

В то время венгерские законы и венгерские суды еще не были приспособлены к кровавому подавлению рабочего движения.

В день рождения его величества Франца-Иосифа, после торжественного обеда, устроенного бургомистром, некий член комитатского самоуправления, независимец Кальман Вандор, просидел в одном всем известном месте несколько больше времени, чем обыкновенно. От скуки он прочел там экономический раздел одной будапештской газеты и решил, что теперь он кое-кому покажет…

И Кальман Вандор действительно показал, на что он способен.

На заседании самоуправления комитата он разоблачил прокуриста банка Комора, указав, что тот обманывает куруцский комитат и на деньги прусских банков строит железную дорогу Берегсас — Долха.

— Железная дорога, которую венгерский народ до сих пор считал своей, на самом деле принадлежит прусским банкирам.

Разоблачение Вандора вызвало ужасную бурю. Даже сторонники правительства пришли в ярость.

— Неслыханно! Возмутительно! — кричали со всех сторон.

Но бургомистр Турновский не согласился с взбунтовавшимися венграми.

— С каких это пор и почему надо считать национальным несчастием, если наши немецкие союзники помогают нам строить железную дорогу, насаждать у нас культуру? Тот, кто в этом усматривает несчастье, принимает дружескую руку за хлыст. Вместо того чтобы осыпать грязью наших друзей, вы бы говорили лучше о том, что в Волоце выбрали русинского старосту.