Шрифт:
— Это я, товарищ капитан, и свою добавил…
Сколько времени прошло после красных ракет? Четверть часа? Час? Спросил бы кто-либо об этом у Алексея — он бы не смог ответить. А воронку уже обживали. Плюхнулся на ее дно и потянул за собой провод какой-то незнакомый, очевидно, артиллерийский связист. Санитар волоком втаскивал в нее раненого, а тот отгонял своего спасителя руганью.
— Сам, я сам… уйди… что ты меня… как бревно?.. Не цепляйся…
В тем ответвлении окопа, куда бросили свои гранаты Осташко и Янчонок, лежали сваленные осколками три немца; рука одного из них еще тянулась к кобуре пистолета, но пальцы сводило судорогой.
В воронку, неведомо откуда и взявшись, вдруг скатился Сорокин. Алексей взбешенно повернулся к нему:
— Послушай, ты отстанешь или нет? Сматывайся отсюда…
— К черту? Опять? Не имеешь права… Я буду жаловаться Каретникову… Мне через час надо быть на ПСД [4] .
— Так и спеши туда, чего ж ты ко мне привязался?..
— Хорошо, уйду… Ты только скажи, кто первым ворвался в траншею?
Но Алексей зло махнул рукой, выскочил из воронки.
4
Пункт сбора донесений.
Из-за угла окопа выбежал Зинько. Разодранная штанина… Без пилотки… Глянул на Осташко, на Янчонка, на немцев…
— Там тоже никто не ушел… Теперь во вторую. Полундра! Во второй полегче.
А по второй, по третьей линиям траншей уже били и выкатившиеся в степь орудия прямой наводкой, и те, которым отдавал целеуказания артиллерист из воронки, и еще неисчислимое множество других, что не замолкали, продолжали сотрясать степь.
Очистительный огневой вал двигался на запад, к Орлу; шел туда, дробя, перемалывая и вскидывая вверх обшивку траншей, обломки бетона и железа; разную окопную утварь, комья и проволоку заграждений, все неживое и живое, что враждебно и злобно таило в себе смерть и теперь само подлежало смерти…
13
И двадцать — а их было всего двадцать — задыхающихся, распаленных минут атаки, о которых Алексей вначале думал как о самых вершинных испытаниях для батальона («Миновали бы они, а там за ними пойдут полегче»), вдруг плотно сомкнулись с другими, тоже гремящими, словно ввергаемыми в исполинскую камнедробилку, и к ним, перешагивая через слепящий степной полдень, стали прибавляться такие же еще и еще…
Из-за укрытий с облегчением, что наконец-то ожидание кончилось, вывернулись и, поторапливаемые командирскими рациями, лязгая и урча, понеслись вперед танки… Обгоняя пехотинцев, на ходу переняли с их плеч на окованные броней свои какую-то немерено тяжкую часть боя, его разгоравшегося ожесточения. Но только часть… Алексей пока не отставал от вращающихся перед ним гусениц. Ручьисто льющийся блеск металла… Душное, обвевающее лицо машинное тепло… Подсохшая в корку и сорванная траками измельченная в пыль земля… Гулко лопающиеся выстрелы башенного орудия, и при каждом из них тридцатьчетверка будто оседала для упора на днище… Все это какое-то время оберегало и Алексея, и бежавших вместе с ним пехотинцев. Но надо было видеть, что и как с остальными… Он чуть замедлил шаг… На холмистой степи, что час назад казалась столь загадочной, обманчиво безлюдной, теперь не оставалось ни единой пяди, которую бы не порушило шквалом наступления — колесами перемещающихся дивизионов, гусеницами самоходок, катками станковых пулеметов, тысячами сорвавших дерн саперных лопат. А позади, над переправами через Зушу, уже метали вниз свое черно-сорное, разбухающее на лету семя пикирующие бомбардировщики, запоздало пытались сдержать выхлестнувшуюся на западный берег высокую, взбурлившуюся волну. Над ними густо кружились, перехватывали, жалили, отгоняли их прочь, свергали вниз на приречные луга наши истребители. Но новые и новые десятки «юнкерсов» мелкой сыпью проступали на горизонте, а спустя несколько минут укрупнялись так, что можно было рассмотреть кресты на их крыльях, и плыли дальше, туда, откуда подтягивались вторые эшелоны войск…
Близкие разрывы мин — один и сразу же второй — заставили Алексея припасть к земле. Упали и два бежавших в нескольких шагах от него красноармейца.
— Гляди, иконостас какой в небе летит, — приподнял голову один из них. — Где ты, Маковка? Крестись!..
— Что пужаешь? Эти будто мимо…
— Все они мимо, пока на башку не свалятся.
— Не пужай, говорю…
— «Не пужай, не пужай!..» Тогда не залеживайся, пень таежный! Давай вперед!..
Однако и в самом деле, тех, кто наступал в первом эшелоне, немецкие бомбардировщики страшить не могли. Слишком изломанным, обоюдно вклиненным стал передвигавшийся, почти ежеминутно меняющий свои очертания передний край. Страшило другое. Уже несколько тридцатьчетверок пылало, и от них, начиненных неизрасходованными боекомплектами, разбегались красноармейцы. В полном безветрии жаркого полдня дым не расстилался, а вился над машинами черным штопором, плотной, только высоко вверху расплывающейся спиралью. В люке ближней загоревшейся машины показался танкист и уже вылез, собрался прыгнуть и вдруг обессиленно обмяк, сполз, скатился с брони… Из-за прикрытой усохшим кустом шиповника бойницы вел огонь пулемет. И другой танк, за которым бежало отделение Спасова, свернул туда, влево, на этот сотрясаемый исступленной дрожью выстрелов куст.
— Сюда, за мной! — выкрикнул Спасов.
Алексей тоже было вслед за танком метнулся влево, в спасительный заслон его брони, но увидел, что автоматчики, не сворачивая, продолжают бежать прямо, и понял, что сейчас это было вернее. Вал немецкой траншеи круглился всего в десяти — пятнадцати шагах. Нет, теперь уже не шагах, а в прыжках… Теперь только в прыжках… И этот рывок отделения Спасова решил все дело… В изгибах траншеи разорвались гранаты, ожесточились, перебивая друг друга, автоматные очереди. И Алексей, спрыгивая с бруствера вниз, тоже опередил вскинутый перед ним задрожавшей рукой пистолет, на секунду раньше нажал спусковую скобу. Отпрянув от упавшего под ноги тела, готов был стрелять еще, но там, в оплетенных хворостом ответвлениях, уже мелькали зеленовато-желтые гимнастерки с в о и х. Он не заметил, как перед этим танк наискосок, вгрузая правой гусеницей в обваленный окоп, подмял пулеметное гнездо; лишь чуть позже, когда и эта траншея была занята, увидел, что машина покачивается далеко впереди, а куст шиповника после пронесшейся над ним громадины пружинисто распрямлял ветки.
Облегченно распрямиться хотелось и самому. Но еще сильнее был другой, изнурявший все тело позыв — пить, пить!.. Без глотка воды, кажется, он не способен больше ни на один шаг, не сможет произнести ни одного слова. Горло и рот будто набило сухой, распирающей изнутри щепой.
На дне окопа сидел Зинько и, переложив автомат в левую руку, правую занес за спину, ощупывал себя. Алексей подбежал, хотел было спросить, что с ним, но пересохшая гортань выдавила только невнятный шепот. Так же невнятно прошептал что-то и Зинько, продолжая елозить рукой позади себя, и вдруг постаревшее, измученное лицо его разгладилось в улыбке — вытащил сбившуюся на спину флягу… Протянул ее Алексею, и он, благодарный, не стыдясь своей нетерпеливости, поспешно схватил ее. Металлическое горлышко было теплым, теплой была и вода, и, однако, какое блаженство — почувствовать на губах, во рту влагу… Разрешил себе два глотка. Сам же накануне напоминал всем, что с водой сегодня быть осмотрительней, не жадничать… Не больше позволил себе и Зинько. Подбежал Янчонок, пригубил и он.