Я оглянулась в поисках Фьяммы, которая могла бы меня поддержать, но сестры не было. В тот вечер она пошла в кино с синьором Кремозо, все лето торговавшим мороженым в киоске на пьяцца ди Спанья. Сейчас была зима, мертвый сезон, и ему приходилось подрабатывать буфетчиком в Министерстве. Там-то Фьямма его и подцепила.

К маминому предсказанию Фьямма отнеслась серьезнее, чем следовало, и с тех пор ходила на свидания только с дураками. С презрением отвергая тех, в ком обнаруживался здравый смысл, как у бедняги Руперто, который ночи напролет пел серенады под нашим окном, Фьямма сходилась лишь с теми, кто демонстрировал признаки тупости.

В синьоре Кремозо Фьямму привлекла его нижняя челюсть, выступавшая из-под верхней в точности так, как у скульптуры неандертальца в Историческом музее. Она вообще часто путала уродство с тупостью. Но в случае с мороженщиком нашла и то, и другое. Кроме продолговатого черепа, он располагал единственным зубом, который демонстрировал с нескрываемой гордостью. Впрочем, нужно признать, что зуб этот был здоровый и очень крупный.

Свидание прошло успешно. Кремозо купил Фьямме вожделенный пакетик поп-корна, а сам довольствовался мягким рожком с отвратительно искусственным ванильным мороженым. Кино тоже оказалось хорошее — только что вышедшая на экраны «Шаровая молния» из сериала про Джеймса Бонда, который Фьямма очень любила.

Потом Кремозо проводил Фьямму до дома и даже подумывал о том, чтобы взять ее за руку. Сначала он предложил поймать такси, которое обошлось бы ему во столько же, во сколько и весь тот день, но Фьямма еще не была готова довериться автомобилю. Прощальный поцелуй на глазах у безответно влюбленного Руперто, как всегда слонявшегося возле нашего дома, скрепил сей многообещающий роман печатью судьбы.

Дрожа от возбуждения, мороженщик засуетился и подался вперед. Непонятно, как так получилось, но его единственным зуб, по собственному почину решивший сыграть главную роль, впился точнехонько во Фьяммину верхнюю губу. Крик Фьяммы прорезал ночную тишину, и все обитатели соседних домов выбежали на улицу.

Крови было море. Губы всегда сильно кровят, и Фьяммина губа, неумело накрашенная «Коралловым шепотом», не стала исключением. Кровь хлестала на тротуар, образуя пятно, которое и ныне там. Прохожие до сих пор с интересом рассматривают его возле каменных ступеней, ведущих в дом номер триста тридцать восемь.

Фьямме крупно повезло. Подоспел Руперто с его врачебным опытом. Он быстро остановил кровь при помощи тампона, обработал рану обеззараживающим кремом и заклеил пластырем. Все это он всегда носил в карманах на случай такой экстренной ситуации.

Но благодарности от Фьяммы он не дождался. Несчастный Кремозо стоял рядом. Он понимал, что зуб нанес ему предательский удар. Если подобное повторится, придется его вырвать. Конечно, он у него последний, но тут уж не до сантиментов. Дядя Бирилло неодобрительно покосился на виновника инцидента и спросил Фьямму, нарочно ли тот ее укусил, но Фьямма только махнула рукой, мол, нет. И величественно удалилась, даже не удостоив взглядом Руперто, который только что ее спас.

Тетушке Нинфе стало стыдно за племянницу, и она пригласила молодого человека на чашечку кофе, тем более, что ночка выдалась холодная, а он простоял перед домом много часов подряд. Но Руперто отклонил предложение. Он понимал, что его присутствие в доме разозлит Фьямму, и решил не вызывать в ней большего раздражения, чем она и так к нему испытывает. Поэтому мы оставили его на улице, где холод уже начинал пробирать насквозь, и вошли в теплую, ярко освещенную квартиру. Пожарили каштаны и выпили ароматного горячего молока с корицей.

Несмотря на сопротивление дяди и тети, синьоры Пучилло и Фьяммы, которые протестовали против запаха формальдегида, прилипшего ко мне и пропитавшего нашу спальню, я продолжала учиться у синьоры Доротеи (именно так я стала ее называть) и следующие два года полностью посвятила овладению этим искусством. Синьора Доротея говорила, что я настоящий самородок, и очень радовалась. Получив диплом «Школы гробовщиков», я поступила в «Травму» на курсы углубленного изучения моего ремесла.

Родственники не одобряли мой выбор вплоть до 17 апреля 1968 года — дня, когда синьоре Пучилло стукнуло девяносто лет и который она выбрала для своей смерти. В тот день по обыкновению играли в бридж, и синьоре Пучилло с синьором Феличе так везло, что успех явно ударил им в головы. Во время одного из робберов шустрый синьор позволил себе под столом положить руку на бедро синьоры Пучилло. Не было сказано ни слова, зато синьора снова почувствовала себя девочкой.

Тетушка Нинфа приготовила чай и даже испекла пирог с розовой глазурью. Были и подарки: две колоды новеньких игральных карт, льняные носовые платки, букет сирени и расшитая бисером дамская сумочка. Но самый лучший подарок преподнес синьор Феличе. Это была завернутая в бумагу, на которой он трясущейся рукой нарисовал сердечко, миниатюрная серебряная птичья клетка, а внутри две малюсенькие певчие птички на листьях с красной эмалевой глазурью.

Синьора Пучилло была абсолютно счастлива. Когда гости разошлись, она уселась в свое кресло в гостиной, никому ни слова не сказала, сняла очки и скончалась.

Плачущая тетушка Нинфа позвонила мне на работу, и через несколько минут мы с синьором Порцио уже мчались на скорой помощи и везли на Аурелио первоклассный рябиновый гроб. На следующий день в усыпальнице с синьоры Пучилло сняли покрывало, и ее посмертная красота заставила всех присутствовавших позабыть о ее прижизненной невзрачности.