— Отличная мысль! — радостно соврала я. Ура!

Вернувшись в каюту, Клодия втиснулась в одно из тех малюсеньких платьев, которые Фьямма заставила меня купить, и нацепила темные очки.

— Фреда, ты бы меня узнала?

— Ни за что.

Я взяла ее за механическую руку (решила одарить этой прощальной привилегией), и мы взбежали по трапу. К счастью, всех дохлых крыс уже убрали, и люди больше не поскальзывались на их кишках и не ломали ноги.

Оказавшись на палубе первого класса, я сказала Клодии, что по соображениям безопасности нам лучше разделиться и встретиться уже в зале развлечений.

— Они же знают, что мы всегда ходим парой, — пояснила я. — Если ты будешь одна, тебя не опознают.

Клодия посмотрела на меня с недоверием, словно почувствовала подвох.

— А мы сможем пообниматься в последнем ряду? — спросила она.

Я кивнула и вышла в вестибюль, где тут же смешалась с толпой. Я полагала, что смогу попасть во второй класс, даже если внешне не тяну на первый. Взяла у проходившего мимо официанта бокал шампанского и собралась, выпив за свободу, завести разговор с щербатой дамой в норковом манто и с диадемой.

Прогуливаясь, я внимательно изучала вестибюль, ожидая скандала как признака того, что Клодию арестовали. Когда ударили в гонг, возвещая начало представления обещанного кабаре, на лестничную клетку, как кукушка из часов, выскочила Клодия. Стояла мертвая тишина. Всем было ясно, что в их ряды затесался посторонний. Клодию тут же окружили охранники в форме.

— Я не Клодия Строцци, — заикаясь, уверяла она. — Я совершенно другой человек. Вы должны мне поверить.

Какое там! Отработанными движениями охранники запихнули ее обратно. Прежде чем закрылись двери, я успела обменяться с Клодией взглядами и ясно разглядела в ее глазах боль любви, томление и разочарование.

Я залпом выпила шампанское, поспешила в зал развлечений и уселась в первое попавшееся свободное кресло, уповая на то, что никто не обратит на меня внимания. Я чувствовала себя виноватой перед Клодией и нервничала от того, что пришлось нарушить правила. Может, меня тоже нужно было арестовать?

И в то же время мне было очень весело. Я не привыкла пить шампанское (никогда его не пробовала), и по всей вероятности оно ударило мне в голову. Что-то в зале — тусклый свет, приглушенный шепот, предвкушение, ароматы французских духов, табачного дыма, коньяка и полировки для мебели — напомнило мне о тех кабаре, в которых выступала мама.

В молодости, еще до нашего с Фьяммой рождения, мама пела на таких же теплоходах и объехала весь мир. Я напридумывала себе, будто они с папой познакомились на корабле, хотя на самом деле наш папа всегда оставался загадкой, запрещенной темой, которая не обсуждалась. Может, они встретились во время такого же круиза.

Я представляла его кем-то вроде персонажа немого кино — красивого и утонченного, возможно, с усиками, в костюме и галстуке-бабочке, с гвоздикой в петлице. Он в одиночестве сидит за одним из маленьких столиков, в его руке стакан виски, в котором позвякивают кубики льда. Возможно, слегка желтоватыми зубами он сжимает толстую сигару, и ее запах смешивается с ароматом дорогого одеколона.

На сцене раздвигается занавес, и в луче прожектора появляется мама в облегающем черном платье. Волосы собраны в высокую прическу, улыбка ослепительна.

И вот их взгляды встретились… Время замерло. Публика, официантки и оркестр, все словно растворились, треньканье рояля тактично смолкло, и вспыхнула любовь. Вот только это была не Мама, а Великий Фанго, фокусник.

Я привстала, словно во сне, чтобы получше разглядеть, как он достает кроликов из своего цилиндра, яйца вкрутую изо рта сидевших в зале дам и голубей из ушей джентльменов.

Потом выступали пожиратели огня, жонглеры, два клоуна и труппа акробатов, которые выделывали ловкие трюки с бутылкой, апельсином и проволокой. После антракта танцевали почти раздетые девушки. Они сопровождали выступление мировой знаменитости по имени Мел Картуш, который пел «There’s а Kind of Hush», «Michelle» и «I'll Never Fall in Love Again». Из-за сильного польского акцента эти песни звучали как-то странно, непохоже на оригинальное исполнение, но он вложил в них свое собственное очарование, и к тому же, у него оказался очень сильный голос. Я даже стала подпевать. Конечно, моему голосу далеко до маминого, но кое-что я все-таки унаследовала и горжусь этим.

Наконец объявили последнее отделение, и я испытала такой шок, что у меня все поплыло перед глазами, а руки и ноги сделались ватными. В последнем отделении выступал чревовещатель. Да, да, чревовещатель! Выдающийся, бесподобный Альберто Липпи. Я вспомнила мамино предсказание, и кровь ударила мне в голову: «Фредина… Я вижу чревовещателя…» Вплоть до этой минуты я не встретила ни одного.

Когда занавес снова распахнулся, я села прямо и вытянула шею, чтобы разглядеть происходящее через просвет между двумя женщинами за передним столиком. У одной была такая копна волос, что голуби фокусника свили в ней гнездо. А у ее подруги оказались уши, как у слона.