— На воздушном шаре! — выкрикнул Фаусто Пацци.

— В костюмах убийц. Они были в костюмах убийц, — взвизгнула Бернадетта Сорболито.

— Вертолеты, шуты, убийцы… Много вы их здесь видели? — поинтересовался Криспино Монджилло, пытаясь внести в весь этот бред хоть каплю здравомыслия. Но я уже ушла.

Пока я расклеивала объявления, пятьдесят три человека, включая две пары близнецов, трех монахинь, виолончелиста, четырех слепых, семнадцать немецких туристов и женщину с кустистой бородой и собачьей супружеской парой, сообщили мне, что нашли Пьерино. Владельцам зоопарков и зоомагазинов следовало быть начеку.

Я и не заметила, как забрела на виа ди Кампо Марцио, где в доме, в котором была церковная лавка, проживала мать Альберто, а этажом ниже — его сестра Нунциата с детьми, коих теперь насчитывалось уже шестеро. Какие же в этом семействе сильные гены!

Все были низенькие, толстые и утомительно похожие друг на друга.

Я вознесла благодарственную молитву Пресвятой Богородице за то, что мне удалось избежать так называемого безупречного брака, и тихонько прошла мимо жилища Нунциаты. Не хотелось встречаться ни с ней, ни с ее отпрысками. Из дома доносились звуки семейного счастья: вой и визг, треск рвущейся ткани, звон стекла, брань, пение, смех и мяуканье.

Этажом выше, напротив, была кладбищенская тишина. Увидев мать Альберто, сидевшую со сложенными на коленях руками, я впервые усомнилась в исчезновении моего мужа. Мне показалось, что это он сидит там в белом кружевном чепчике и в тяжелых хрустальных сережках, оттягивавших мочки ушей.

В комнате пахло старостью и затаенной обидой, а еще чем-то неприятным и необычным. В какой-то степени Альберто унаследовал и этот запах.

На мебели повсюду лежали ажурные салфеточки и плетеные коврики, сделанные руками обитателей manicomio [14] Святого Катальдо. На журнальном столике красовались муляжи морковок из теста. Я вспомнила, что уже видела их, когда впервые приходила сюда три года назад. В тот раз синьора Липпи уговаривала меня не выходить за Альберто. Со стен на меня смотрели фотографии Альберто, Нунциаты и многочисленных внуков на всех стадиях взросления.

Уверена, что свекровь меня узнала. На какую-то долю секунды, когда я только открыла дверь, взгляд ее глаз, глаз Альберто, был устремлен на меня. Но теперь она предпочитала не понимать, кто я такая.

— Как поживаете, синьора Липпи? — спросила я, целуя ее в обе сморщенные щеки. Они были холодные и твердые, как воск.

Я так и не научилась называть ее иначе как официальным «синьора Липпи».

— Приготовьтесь, синьора Липпи, — продолжила я, хотя свекровь никак не отреагировала. — У меня плохие новости. Ужасные новости, касающиеся Альберто.

Она ничего не сказала, но я знала, что она обдумывает мои слова. Со слухом у нее все было в порядке. Она могла подслушать разговор соседей в дальнем конце улицы.

— Его забрали. Увели. Он исчез.

Свекровь даже глазом не моргнула.

— Да, — продолжала я, — в субботу, перед выступлением в «Беренике». Полиция не надеется, что он жив.

Я углубилась в подробности, несколько исказив факты, хотя синьора Липпи и не требовала продолжения. И так было всегда. В ее присутствии мне приходилось заполнять собой все пространство, чтобы не допустить повисания неприятных пауз.

Наконец у меня вышел весь запас слов, как у детской игрушки кончается завод. На пару мгновений воцарилось неловкое молчание. Потом ее пухлые губы дрогнули. Неужели заговорит? Я напрягла слух. Что она скажет?

— Горох. Свежий горох.

— Горох?

И она снова погрузилась в молчание. Когда стало очевидно, что продолжения не будет, я ушла. Очень хотелось никогда больше не встречаться ни с кем из семейства Липпи.

Я вскочила в проезжавший автобус. Мне было все равно, куда он идет. Водитель уставился на меня так, как будто мы знакомы, но я его не узнала. Автобус был переполнен, и меня зажало между двумя разгоряченными телами. Я отодвинулась, чтобы не дышали в шею, и вдруг кто-то стал оглаживать мои ягодицы. Я обернулась, ожидая увидеть извращенца, но им мог оказаться любой из стоявших рядом пассажиров. Какой-то мужчина, прижимавший к груди авоську с помидорами, подмигнул мне, но, по-моему, у него просто был сильный конъюнктивит.

Я вышла на следующей остановке, дав себе слово никогда больше не ездить в автобусе. Остановившись перед зданием «Банко ди Рома», я подумала, что награду за Пьерино можно и отменить.

— Толстяк-коротышка в бегах, — ни к кому не обращаясь, сказал мужчина, стоявший в очереди за два человека до меня. И громко повторил: — Толстяк-коротышка в бегах.

— Говорят, он уже сделал пластическую операцию, — откликнулась его соседка, женщина с изумительной мохнатой бородавкой на щеке.