Теперь же между закатом и восходом солнца ничто меня не беспокоило. Но сон все равно никак не шел, и это повторялось уже которую ночь подряд. Я прислушивалась к шуму дождя и сладкому посапыванию Артура, спавшего в другом углу нашей маленькой комнатушки.

Мой отец, который умер прошлой зимой, сказал мне перед смертью: «По крайней мере, с тобой Артур будет в безопасности». Будучи уже тяжело больным (здоровье его сильно подорвало тюремное заключение в Тауэре и прочие ужасы минувшего года), он специально приехал в Дартфорд, чтобы попросить меня позаботиться об Артуре, единственном сыне моей покойной кузины Маргарет. Мальчику тогда еще только-только исполнилось четыре года. Мать его казнили, а вскоре вслед за ней скончался и отец малыша.

Маргарет Булмер, внебрачная дочь моего дяди, герцога Бекингема, была известна по всей Англии как государственная изменница, которую сожгли на костре на Смитфилде за активное участие в так называемом Благодатном паломничестве. [5] Но для меня она всегда была любимой сестренкой, верным товарищем по детским играм. Я никогда не стану жалеть о том, что, нарушив устав доминиканского ордена, запрещающий выходить за пределы монастыря, отправилась на Смитфилд и была рядом с Маргарет в ее последние минуты. И уж конечно, я буду всячески заботиться о ее сыне. Причем ни одна душа не узнает от меня правду о том, что моя бедная кузина родила этого ребенка не от мужа.

Звуки дождя, этот мягкий стук капель по оконному стеклу, всегда действовали на меня успокаивающе: и когда я жила в Стаффордском замке, и позднее, в Дартфордском монастыре. Впрочем, как же иначе? Проявления природной стихии никогда не мешали мне. Тем более что прежде, когда у меня еще не было Артура, большую часть времени я проводила в келье.

Но теперь жизнь моя кардинальным образом изменилась. Артур очень любил подвижные игры на свежем воздухе, только так можно было занять его: он постоянно ковырялся в земле, много бегал, лазил по деревьям, играл с мячом.

Дождь все усиливался, и я уже начинала тревожиться. Чем завтра занять Артура, если непогода заставит нас сидеть в четырех стенах? С ним и так трудно справляться, так что потребуется немало сил и изобретательности… Минута бежала за минутой, они складывались в часы, а мысли мои вращались вокруг одного и того же.

«Нельзя идти на поводу жалости к самому себе», — часто говаривал брат Эдмунд. И он был прав. Но сейчас дело было вовсе не в жалости. Меня беспокоила полнейшая неспособность понять, зачем Бог попускает весь этот ужас: закрытие и роспуск монастырей, запрет нашего образа жизни. Мне снова и снова говорили, что надо покориться воле Господа нашего Иисуса Христа. Но, к стыду своему, я скоро поняла, что сделать это очень нелегко. И больше всего меня тяготило чувство потерянности.

Но вот, слава богу, неразрешимые вопросы, которые я постоянно прокручивала в голове, вконец утомили меня, и я уснула.

Едва рассвело, как меня разбудил Артур. Он тряс меня за плечо:

— Джоанна… кушать хочу.

Несмотря на смертельную усталость, этот нетвердый, запинающийся голосок Артура (он еще не умел говорить достаточно хорошо для своего возраста) и его кругленькое красивое личико придали мне бодрости. Я вскочила с кровати, быстренько одела своего пятилетнего воспитанника и повела вниз. Он послушно шел со мной, крепко вцепившись теплой ладошкой мне в руку.

Я разожгла на кухне огонь, нарезала хлеб. Сыр у нас, увы, почти весь испортился, но мне удалось найти для Артура довольно приличный кусочек. Моя служанка Кити частенько забывала вовремя убирать еду в прохладную маленькую кладовку. До службы у меня эта девушка еще нигде не работала. Она жила с родителями по соседству и приходила днем убираться, стирать и готовить. И все это делала из рук вон плохо. Но девушка она была добрая, к тому же семья ее нуждалась, и мне хотелось хоть как-то помочь им.

Артур уже уплетал второй бутерброд, когда в дверь кто-то постучал.

— Это сестра Беа! — крикнул он.

Дверь отворилась, и действительно вошла сестра Беатриса, отряхивая с одежды капли дождя. Капли висели и на ее длинных светлых ресницах. Беатриса тоже раньше была молодой послушницей, она поступила в Дартфорд незадолго до меня, но потом была вынуждена покинуть монастырь, хотя за несколько месяцев до его закрытия и вернулась обратно. Теперь, как и я, она пребывала в подвешенном состоянии: нас обеих силой отлучили от религиозной жизни, но разумом и душой мы противились возвращению в мир.

Артур потянулся к сестре Беатрисе, обнял за талию, и она, как всегда, заулыбалась одними губами, не обнажая зубов. Эта девушка была скупа на слова и эмоции. Я ни разу не видела, чтобы она покраснела, а взгляд ее узких зеленых глаз никогда не туманился гневом или раздражением.

Я протянула сестре Беатрисе краюшку хлеба, и она ответила мне долгим взглядом. Небось, по моему несчастному лицу сразу догадалась, что я провела ночь почти без сна. Но задавать вопросов она не стала. Мы с ней вообще старались поменьше вмешиваться в жизнь друг друга и не делились своими неприятностями или секретами.