— Зато вот она была, — сказал он, нежно простерши руки над гробом, что выглядело по меньшей мере странно. — О, девочка моя, возлюбленная моя Этельрея! — Оробас повернулся ко мне. — Она так на тебя не похожа. Но было время, когда она была в точности как ты. Монахиней в Дартфорде.

— Это неправда! — воскликнула я. — Здесь никак не может быть могилы сестры из Дартфорда.

— Почему? — спросил Оробас, поворачивая ко мне свою абсолютно лысую голову.

— Потому что эту усыпальницу возвели римляне, которые ушли отсюда больше тысячи лет назад. А мой монастырь был построен всего двести лет назад.

Он наклонился и погладил пальцами верх надгробия.

— Это не римская могила. Саксонская. Когда саксы захватили Лондон, здесь все еще был амфитеатр и усыпальница тоже. И они ее использовали. Такие, понимаешь, практичные люди были эти саксы. Захоронили в ней семнадцатилетнюю девочку.

— Она саксонская монашка? — удивленно спросила я.

И вдруг вспомнила, что на соседнем холме, когда-то, сотни лет назад, задолго до того, как Эдуард III построил там обитель доминиканцев, и впрямь уже существовал монастырь. От него остался лишь каменный фундамент. Первый женский монастырь в Дартфорде сгорел еще в десятом веке, когда на него напали викинги.

— Орден святой Юлианы, — прошептала я.

— А ты не глупа, — сказал Оробас и отошел к одной из двух колонн, стоявших по обе стороны помещения. — Среди женщин такое встречается редко.

Это оскорбление я пропустила мимо ушей.

— Все равно я не верю. Да, во времена саксов в Дартфорде существовал женский монастырь, это правда, но с чего бы это умершую монахиню повезли оттуда хоронить в Лондон? И погребли в храме, посвященном языческой богине?

Оробас вернулся к надгробию, неся в руках три небольшие урны. Он осторожно поставил их на пол, выстроив в ряд.

И тут в душе моей поднялась волна протеста.

— А если даже вы правы и женщина, что покоится в этой могиле, действительно была при жизни монахиней, как можно осквернять ее останки некромантскими фокусами?

Он вскинул голову:

— Мне не нравится, когда меня называют этим словом. Некроманты — глупцы. Они стригут у детей ногти и используют их, чтобы вызывать духов, надеясь, что те помогут им найти клады. Или при помощи зеркала задают вопросы голове, отрезанной у трупа. Я не имею с ними ничего общего. Обряд, который я собираюсь провести сейчас, очень древний: его исполняли еще десять тысяч лет назад.

Гертруда дернула меня за руку:

— Будь осторожна, Джоанна.

Я отмахнулась от нее и вновь напустилась на прорицателя:

— Значит, слово «некромант» вам не нравится? Ну и как тогда прикажете вас называть? Ах да, вы же присвоили себе имя демона-оракула!

Он в ответ лишь пожал плечами:

— Я назвал себя Оробасом по той же причине, по которой незаконнорожденный итальянец Джулио Медичи, обманным путем ставший Папой Римским, принял имя Климента Седьмого. Да будет вам известно, что в нашем ремесле это очень помогает.

Сначала меня возмутило подобное неуважение к его святейшеству. Но потом я подумала: «Да ведь этот Оробас практически признает, что он шарлатан». И страху перед надвигающимся обрядом сильно поубавилось.

— Отвечу на твой вопрос, — продолжил он. — Я не некромант, а тот, кто вызывает души умерших. Мы можем начинать, только сперва распустите волосы. Обе.

Теперь я не сомневалась, что никаких душ умерших Оробас не вызывает. О, как я была зла на Гертруду, которая заставила меня терпеть этот кощунственный балаган. Мне хотелось только одного: чтобы все это поскорее закончилось. Показывать свои волосы перед этим человеком было очень неприятно, но я скрепя сердце сняла капюшон и распустила косы. Гертруда — тоже. Свеча выхватывала белые прядки в ее черных волосах. Мои же волосы с тех пор, как были коротко обстрижены в монастыре, успели отрасти только до плеч.

Оробас опустил пальцы в первую урну и обвел ими вокруг ближайшей к нам ямки. Вышагивая по усыпальнице, он через каждый шаг кропил жидкостью пол. Я напряглась. Может быть, это и есть источник того гнилостного запаха, который буквально выворачивал мне внутренности?

— Это вода, — чуть слышно шепнула Гертруда.

Я с облегчением кивнула.

Оробас начал речитативом:

— Рожденный небом сын Лаэрта, ты должен совершить еще одно странствие, найти дорогу в царство Аида и грозной Персефоны и задать вопросы слепому прорицателю из Фив…

— Это из «Одиссеи» Гомера, — сказала я.

Оробас выпучил на меня глаза. Он был удивлен моими познаниями не меньше, чем лекарь Гертруды, но, в отличие от доктора Брэнча, мгновенно овладел собой и не стал охать и ахать, а лишь тихо сказал:

— Так, значит, вы девушка образованная, знаете античные легенды и мифы. — После чего поставил первую урну и взял вторую. — Великие философы Древней Греции и Рима понимали, что мертвые всегда рядом с нами. Они разговаривали с ними, как и Одиссей в свое время. Вся беда в том, что большинство мертвых лишено разума. Они почти ничего не видят и не слышат. Но есть и такие — их, правда, немного, — которые много знают о минувшем и о грядущем.