— Оно-то, может быть, и не помешало бы, — кивнул Бойцов. — Да годы уже — эге-ге-гей… Старею! Да уж… А настоящего дела и не видел еще! Стрелять могу, силой не обижен, навык, думаю, кой-какой в сыске имею. Так нет! Червь бумажный! — Иван Иванович с раздражением оглядел разложенные по столу бумаги. — Как же вся эта писанина мне осточертела! Я уже два рапорта Василию Михайловичу написал с просьбой меня от канцелярщины освободить, а направить хотя бы к вам, в уголовный розыск…

— Хорошая мысль! Только все ли ты договариваешь, дорогой товарищ Бойцов?

— Не понял… — протянул Бойцов, набычившись.

— А ты в бутылку-то не лезь! — усмехнулся Сметанин, внимательно разглядывая Ивана Ивановича. — Я и без того понял, что молодца точит малость гордеца. Да ты не сопи обиженно, не сопи. Старого сыскаря не проведешь!..

— Ну так и я не мальчик…

— А я разве что говорю? — Сметанин снова усмехнулся. — Я о другом, Иваныч.

— Так разъясни мне, непонятливому!

— Говорю же, не кипятись! А разъяснить свои умозаключения — да Христа ради. Значит, говоришь, писанина тебе осточертела? Так мы с тобой, окромя инструкции, никакой большой писанины и не сгородили. Это вон Савво денно-нощно над бумагами корпит, за столом горбатится. А мы-то, так, — поиграли в писарей. Это — раз. И вот еще какое мое умо-зак-лю-че-ни-е… — Слово, видно, так правилось Сметанину, что он обкатывал его на языке, как монпансье-ландринку. — Писарским делом ты, Иваныч, почитай, всю сознательную жизнь занимаешься. Так? Сам же рассказывал.

— Ну и что?

— А то, милый ты мой, что давно ты уже с делом этим свыкся, а посему резкого противления оно у тебя вызывать не может. И что из этого следует?

— Что? — непонимающим эхом непроизвольно откликнулся Бойцов.

— А то, что душно тебе у Сокол-Номоконова работать не из-за писанины, а по каким-то иным обстоятельствам. Али не так? — хитро прищурился Сметанин, цепко обволакивая Ивана Ивановича взглядом.

Бойцов снова засопел, багровея, хрустнул, кулак в кулаке, пальцами, исподлобья зыркнул потемневшими глазами на Сметанина. Но быстро взял себя в руки. Вздохнул:

— Тютелька в тютельку, Петр Михайлович. Силе-ен!

— И чо? Дядя Вася залудил?

— Да не то, чтобы… — Иван Иванович снова захрустел пальцами. — Понимаешь… как это тебе объяснить… Ну не могу я с ним! Кондовость эта партизанская уже в печенках сидит!

— О-о! — протянул Сметанин. — Так у вас, господин Бойцов, прослеживаются принципиальные расхождения с начальником облмилиции! Нет?

— Наверное, ты прав, — нехотя кивнул Бойцов. — Что-то в последнее время все чаще и чаще общего языка не находим. В начальственность погрузился…

— Поясни.

— Да насадил везде своих партизанских дружков и покрывает их, выгораживает всегда. А у них повседневных грешков — хоть пруд пруди. Все же начальниками стали, хоть маленькими, но начальниками. Ну и ведут себя соответственно… Не все, конечно. Но есть у него любимчики. И выпить не дураки, и посамоуправничатъ. Защищает, выгораживает. А что такой отец-командир потребовать может, ежели то гоголем вышагивает, то с подчиненными выпивает?.. Или вся вот эта выборность. Избирают-то чаще того, кто удобен, кто хвоста не прищемит! И все эти бесконечные собрания, резолюции, митинги!.. Да и сам любит, как бурятский божок, с важным видом на собраниях-заседаниях часами сидеть… Живым делом не занимаемся! Начнешь что-то говорить, предлагать — обрывает. Дескать, не учи отца, сами с усами, лучше сбегай туда, принеси это…

— Ты не обижайся, Иваныч, но вот, что я тебе скажу… — проговорил, дождавшись паузы и испытующе поглядывая на Бойцова, Сметанин. — Не первый день мы с тобой уже знакомы, пригляделся к тебе малость… Ну так вот… Гордеца в тебе и впрямь проглядывает. Не умеешь ты подчиняться, всякий раз норовишь по-своему повернуть… Подожди, подожди, дослушай. У всех у нас характерцы непростые, но что делать, Иваныч, приходится иногда и смолчать — начальство-то на то и начальство, чтобы командовать. Какое время на дворе, такие и начальники. А наше подчиненное дело — либо приказы исполнять, либо искать другое место. Да только хрен слаще редьки не бывает, сам знаешь, да и плетью обуха не перешибешь. Народная мудрость, Иваныч, веками отшлифованная! — Сметанин замолчал на мгновение, а потом, улыбнувшись, хлопнул Бойцова по коленке. — А по существу нашей с тобой «повестки дня» предлагаю подвести черту. Живой работы желаешь? Пиши третий рапорт. Нам штыки в угро позарез нужны, особенно такие решительные мужики, как ты. Отпустит тебя Василий Михалыч, отпустит. Вот увидишь. И давай-ка, мы лучше чайку организуем! Мне тут супруга шанег напекла, почаевничаем. А, Иван Иваныч? — Сметанин раскрыл видавший виды клеенчатый портфель, вынул чистенький узелок, распутал завязку. — Вон, любуйся, какая аппетитность! Тащи кипятку гражданин-товарищ Бойцов!

Бойцов загремел чайником и подался в коридор, где в закутке попыхивал паром небольшой водяной титан…

Молодой и гибкий паренек, затянутый в хрустящие ремни, в глаженой, побелевшей от многократных стирок гимнастерке, таких же бумазейных штанах-галифе, но зато в новых, до ослепительного блеска нагуталиненных сапогах, быстро вошел в настежь распахнутые ворота больничного сквера. Приглаживая непослушные русые волосы и — со смешной, не по возрасту степенностью — щегольские усики на широкоскулом, гуранском лице, зашагал по дорожке, которую обступили старые тополя, к приземистому корпусу больницы — старинному зданию красного кирпича. В одной руке паренек нес нечто длинное и изогнутое, обмотанное чистой портяночной фланелью, другой — прижимал под мышкой фуражку военного образца.