А с утра закрутили неотложные заботы о пропитании семьи. Знакомый сообщил, что опять есть возможность подзаработать на железнодорожных складах, за разгрузку вагонов якобы даже мукой могут рассчитаться. Бойцов поспешил на Дальний вокзал, в железнодорожные тупики. Вернулся поздно, усталый и голодный, но крайне довольный заработанным — десятифунтовым мешочком серой муки. Жена встретила озабоченно:

— Ваня, тут до тебя приходили. Важный такой военный спрашивал…

— Военный? Важный, говоришь?

— Дюже, Ваня. При ремнях и нагане.

— А из себя какой?

— Круглолицый, в годах уже, усы щеточкой. Да! И в очках! Сказал, что еще зайдет, завтра, часов в восемь вечера…

Назавтра Бойцов вернулся домой пораньше. Весь день он не мог отделаться от ощущения, что предстоящая встреча несет в себе нечто важное и существенное для него.

Так и оказалось.

— Ну-те-с, давайте будем знакомиться. — Гость соответствовал портрету, который вчера нарисовала Ивану жена. — Фамилия моя Сокол-Номоконов, по имени-отчеству Василием Михайловичем зовусь.

— Иван Иванович Бойцов, очень приятно.

— Взаимно, взаимно, — пробасил коренастый, крепко сбитый, уже немолодой начальник областной милиции.

Шевеля прокуренными короткими усами, неторопливо снял круглые, в тонкой металлической оправе очки, протер их большим платком, так же неторопливо убрал платок в боковой карман широких темно-синих диагоналевых бриджей. Очки снова водрузил на переносицу.

— Представляться по должности, как, надо?

— Да нет, — улыбнулся Бойцов. — Вы фамилию сказали, а об остальном наслышан, в газете читал.

— Об остальном, говоришь? Это о чем же?

— Каким партизанским командиром были и что сейчас милицию организуете…

— Вот тут ты, паря, в саму сердцевину попал! — хлопнул обеими ладонями по подолу длинной, затянутой ремнем с портупеей темно-зеленой коверкотовой гимнастерки Сокол-Номоконов. — За тем к тебе и наведался. М-да… Ну дак вот! О тебе, Иван Иваныч, я ведь тоже не только от добрых людей наслышан. Мы ж, паря, с тобой и знакомы даже немного. Не припомнил?

Василий Михайлович хитро прищурился.

— Когда ты в гормилиции служил, я, брат, тоже милицанерствовал на станции Куэнга. Вот так! Случалось в конторе вашего второго участка бывать по служебной надобности. Не припомнил еще? А я тебя вспомнил сразу! Списки чинов гормилиции просматривал на днях и вспомнил. Понятно, что еще справки кое-какие навел… Да ты не удивляйся! Как хотел-то? Я ж тебя на сурьезное дело пригласить настроен. Почему и решил самолично наведаться.

— Память у вас отменная, — виновато улыбнулся Бойцов. — А я вот совершенно не помню, когда и по какому делу встречались.

И тут же, посерьезнев, подобрался.

— Слушаю вас внимательно, Василий Михайлович.

Он уже догадывался, что предложит начальник областной милиции. Такое внимание польстило. Ишь ты, сам взял и пришел. А мог бы и вызвать повесткой или через посыльного. Иван Иванович даже растерялся как-то, не получалось собраться с мыслями. Но в догадке не ошибся.

— Думаю на работу к себе в милицию тебя позвать. Пойдешь? — Сокол-Номоконов испытующе ввинтил глаза в лицо Бойцова.

— Отчего ж не пойти. Пойду! — не раздумывая, ответил тот.

— Молодец, цену не набиваешь! Вот, паря, и славно! — опять хлопнул себя Сокол-Номоконов и поднялся с табуретки. — Давай, завтра с утра подходи. На Большой улице полутовский дом знаешь? Во, там мы пока и расположилися, в хоромах МВД. Подходи! Даже если за ночь передумаешь, а то согласился-то быстро…

— Я еще до вашего прихода о милицейской работе думал, так что готов сразу с прошением прийти.

— Как-как? А-а… С прошением, говоришь… Ну, давай, подходи с прошением! — На широкоскулом, навсегда потемневшем от загара, обветренном лице промелькнула улыбка. — Стало быть, уважаемый ты мой Иван Иваныч, завтрашним утром милости просим!

И протянул, прощаясь, короткопалую, не по возрасту крепкую в пожатии руку.

— Господи ты боже! Совсем что-то я! Василий Михайлович, может быть, чаю? — спохватился Иван Иванович, смущаясь. — Вы уж простите, нескладно как-то принимаю…