Эти картины напомнили Ромэне о месье Мирмо. Судя по письму, полученному утром, он был на пути в Мешхед.

Мешхед! Это имя вдруг возбудило в Ромэне любопытство. В сущности, почему она не отправилась вместе с мужем в это путешествие по Персии? Почему не осталась в Дамаске? По-видимому, она больше, чем сама то думала, привыкла к своей восточной жизни, раз она почти сожалеет о ней сейчас. В этой жизни есть своя прелесть и своя сладость, и она охотно вернется к ней. В конце концов, для чего она приехала в Париж? Конечно, она была рада снова увидеться с Бертой де Вранкур, но Берта уже не совсем прежняя Берта. Сейчас у Берты на сердце любовь, а любовь поглощает, уединяет, отвлекает от дружбы. Берта — любовница Андрэ де Клерси. Рядом с Андрэ де Клерси что для нее Ромэна Мирмо? Пустяк.

Так кто же остается ей, Ромэне? Ромэна Мирмо иронически улыбнулась. Ей остаются старые барышни де Жердьер. Разумеется, она была рада повидаться с тетей Тиной и тетей Ниной, но что общего у нее с этими смешными особами, полными чудачеств, мумифицированными в своей узкой провинциальной жизни, сидящими сиднем в своем старом доме, расписанном Эросами и Психеями? Ее соединяла с ними только родственная связь да воспоминание о том, как они ее радушно встретили, когда, одинокой сиротой, спасаясь от тоскливой пустынности Рима, она явилась к ним в Ла-Фульри искать приют. Ромэне стало грустно. Она могла уехать, вернуться в свой восточный город, и никто бы не почувствовал, что ему ее недостает. Берте де Вранкур она не нужна, та счастлива взаимной любовью. Тетушки скоро забудут ее. Да и сама она, в конце концов, разве не такая же, как и все, эгоистка и равнодушная? Почему, например, узнав о драме, омрачившей жизнь бедной княгини Альванци, ей было не поехать тотчас же в Рим, чтобы своим присутствием дать своей подруге, по крайней мере, доказательство любви и сочувствия? Так нет же, из какого-то малодушия она все откладывала это путешествие. Теперь она корила себя в этом. Конечно, она не вернется на Восток, не заглянув в Рим и не пожив там некоторое время. Да и сколько воспоминаний зовет ее в этот город, чье имя она носит, где она так много бродила со своим отцом, чьи здания и виды были ей когда-то так глубоко привычны! Она быстро сравнила их в памяти с лесной декорацией Булонского леса. Ромэна нашла, что в нем нет линий, нет величия. Разве не то же самое и с Аржимонским парком? Зато на пикнике в Ронвильском замке, как она была рада этому итальянскому гроту, где они закусывали!

Ромэна Мирмо положила докуренную папиросу в пепельницу. Корзина с фруктами все еще стояла посреди стола. Она напомнила Ромэне ту корзину, перед которой в Ронвильском гроте Пьер де Клерси признался ей в любви; и вдруг Ромэна с удивительной отчетливостью представила себе эту сцену.

Она слышала слова Пьера, она слышала свои собственные слова. Она мысленно повторяла их себе. Чем больше она об этом думала, тем ей казалось правильнее, что она так сказала. Тем хуже для Пьера, если он не понял, если он не захотел понять! Зачем он с таким упорством продолжает ей говорить о чувстве, на которое она не хочет откликаться? В самом деле, не далее как третьего дня разве не возобновил он своих попыток с такой настойчивостью, силой и жаром, что Ромэне это было глубоко неприятно? Значит, все, чем она пыталась отвлечь Пьера от его любви, было напрасно. Пьер был настойчив, почти красноречив. И зачем она дала ему случай снова заговорить?.. Почему она не избегает встречаться с ним с глазу на глаз? Это ее ошибка; после сцены в Ронвильском гроте ей бы следовало отстранить его от себя. Она поступила неосторожно.

Эти мысли поглощали Ромэну и беспокоили ее. Однако повторные признания Пьера ни в чем не меняли ее чувств. Присматриваясь к самой себе, она была совершенно уверена, что не любит его. Он ей нравился своей молодостью, своим характером, своей внешностью, но этим и ограничивалась ее приязнь к нему. Как мог он предполагать что-нибудь другое? Эта ошибка объяснялась, вероятно, тем простым и дружеским тоном, который она приняла с ним. Но все-таки в этой ошибке сердца виноват был Пьер, а не она. Молодые люди, занятые исключительно любовью, видят ее повсюду, даже там, где ее нет. Ей нужно было бы считаться с этим, но сама она слишком мало думала о сердечных делах, и ей не приходило в голову, что другие могут о них думать. А потом, в сущности, разве не была она только предлогом для таившегося в Пьере чувства? В его годы, прежде чем влюбиться в какую-нибудь одну женщину, которую, как ему кажется, он любит, человек заранее влюблен во всех женщин.

И к тому же разве Пьер этой жаждой любить не похож на большинство людей? В самом деле, разве не все заняты любовью? Даже милейший месье Клаврэ, который отнюдь не равнодушен к прекрасному полу. Взамен великих путешествий, о которых он мечтал, он часто отплывал на Цитеру [43] и причаливал туда не раз. Берта де Вранкур и Андрэ де Клерси любят друг друга. Любовь везде. Не она ли являет на стенах Ла-Фульри, в мифологических рисунках, своих героев и свои легенды? И не ее ли образ старые барышни де Жердьер бессознательно воплотили в юной особе Пьера?

Это было настолько верно, что Ромэна Мирмо спрашивала себя, каким это образом на нее не распространяется всемирный закон? Впрочем, всегда ли так будет? Не придет ли день, когда ее одинокому сердцу станет больно принадлежать только самому себе? Да, может быть, но, во всяком случае, это время еще не настало. В этом она была совершенно уверена. Признание Пьера ни в чем ее не изменило. Этот опыт ничем не смутил мира ее чувств. Она вернется в Дамаск совершенно такой же, как уезжала оттуда. Эта мысль внушила ей спокойствие и удовлетворение. Немного устав от этих размышлений, она вдруг ощутила потребность отвлечься от них и заинтересоваться внешним миром. В ресторанный зал как раз вошло четверо, трое мужчин и женщина. Ромэна Мирмо обернулась, чтобы лучше их разглядеть. Вокруг вновь прибывших суетились с подчеркнутой услужливостью. Когда они выбрали себе столик, Ромэна Мирмо услыхала, как метрдотель, обращаясь к одному из этих запоздалых посетителей, пышно назвал его «ваша светлость».

Кто бы мог быть этот важный господин, которого так величали? Его спутники разговаривали с ним с явной почтительностью. Ромэна Мирмо прервала свои наблюдения. Она привлекла внимание «его светлости», и тот принялся ее рассматривать, тогда как его спутники занялись сидевшей рядом с ними молодой женщиной. Дерзкая настойчивость, с которой смотрел этот незнакомец, была Ромэне неприятна. Видя, что она завтракает в ресторане одна, он, должно быть, решил, что она едва ли так уж неприступна. Из озорства, она закурила еще папиросу, но испытывала все-таки какое-то раздражение. Если мужчины смотрят на женщин с такой уверенной победоносностью, то или они считают себя совершенно неодолимыми, или те слишком уж податливы! Иначе откуда бы у них мог взяться этот самодовольный вид, будто они располагают вами заранее? Притязания мужчин всегда раздражали Ромэну Мирмо. В них она видела какое-то косвенное посягательство на свою свободу, какое-то скрытое умаление своей независимости. У самых деликатных, даже у самых робких, ей всегда чувствовалась эта заносчивость, против которой она инстинктивно возмущалась. Даже у Пьера де Клерси, у сдержанного Пьера, бывал иногда этот взгляд который, охватывая тебя, словно овладевает всей твоей особой.

Она кивнула метрдотелю, чтобы ей подали счет. Давая ей сдачу, метрдотель искоса поглядывал на соседний столик. Вдруг он наклонился с конфиденциальным видом:

— Вы изволите видеть этого господина за тем столиком?

Ромэна Мирмо недоверчиво нахмурила брови. Уж не любовное ли это поручение? У метрдотеля вырвался укоризненный жест.

— Я только позволю себе доложить, что этот господин — его светлость принц Лерэнский.

Ромэна Мирмо улыбнулась, встала и направилась к выходу, сопровождаемая прощальным взглядом его светлости.