Берта де Вранкур заметила только, что руки у него дрожат.

На маленький сад улицы Тур-де-Дам спускались сумерки. Стояли первые дни ноября. Мертвые листья усеяли воду бассейна, вокруг которого прохаживался месье Клаврэ. Для него этот бассейн не был жалким и наивным украшением парижского садика, то было магическое зеркало, в котором он созерцал самое отдаленное свое прошлое. Самые давние воспоминания месье Клаврэ были связаны с этим клочком земли. Здесь живее, чем где-либо, перед месье Клаврэ вставала вся его жизнь; но сегодня он не возвращался мыслью к юношеским грезам, к мечтам о путешествиях и приключениях, которым когда-то так страстно предавался в этой тесной ограде, замыкавшей для него целый мир. Его удерживало здесь в сумеречный час не воспоминание о своей неудавшейся жизни, о своих несбывшихся надеждах, а другое, скорбное воспоминание, застилавшее его глаза слезами.

Месье Клаврэ прервал свою меланхолическую прогулку. Со стесненным сердцем он глядел на потемневший бассейн, и не себя он видел возле этой серой воды. Мальчика, стоявшего у края водоема, звали Пьером де Клерси. Ведь разве не у этого самого бассейна сообщил он когда-то Пьеру о смерти матери? Да. Здесь, на этом самом месте, Пьер впервые узнал, что значит умереть. Умереть! Какой эта мысль должна была ему тогда казаться далекой, туманной, невероятной! А между тем до чего он должен был, впоследствии, вдуматься в эту мысль о смерти, слить ее со своими размышлениями, свыкнуться с нею, усвоить ее, чтобы добровольно обрести в ней нерушимое убежище, преждевременное успокоение юным мукам своего сердца!

И думая о трагическом событии, так неожиданно разбившем эту жизнь, месье Клаврэ снова испытывал то же горестное изумление, ту же недоуменную подавленность. Кто бы мог предположить, что Пьер де Клерси так оборвет свои дни? Он, такой открытый, такой деятельный, который к столькому стремился, который не боялся жизни, а, напротив, жаждал жить, расточать энергию! Как он пришел к тому, чтобы эту энергию обратить против себя же, направить ее на свое же разрушение? Правда, месье Клаврэ иногда страшили в Пьере тот дух предприимчивости, та воля к действию, которые он в нем замечал; иногда он боялся за него, боялся той привлекательной силы опасности, соблазнов риска, но он никогда бы не подумал, чтобы простая любовная неудача могла толкнуть этого мальчика на тот роковой жест, которым он укрылся от первого окрика действительности. Нет, положительно, людей не поймешь, и судьба каждого полна загадок.

Месье Клаврэ вздрогнул и застегнул пиджак, болтавшийся на его похудевшем тучном теле. Он еще два-три раза обошел вокруг бассейна, потом направился к дому. Уже совсем стемнело. Подымаясь на крыльцо, месье Клаврэ чуть не столкнулся со своим слугой.

— Месье, вас спрашивает месье Андрэ; я попросил его в библиотеку.

Обыкновенно Андрэ де Клерси появлялся на улице Тур-де-Дам только к обеду. Сегодня он пришел необычно рано. Месье Клаврэ забеспокоился. Чего от него хочет Андрэ? Быть может, в этот серый ноябрьский день его хмурое одиночество показалось ему особенно тяжело? Быть может, он ищет у своего старого друга Клаврэ некоторой помощи своей сиротливости, прибежища от гнетущих его мрачных мыслей? Быть может, он устал молча страдать, уходить в свою надменную и безмолвную печаль? Месье Клаврэ ускорил шаг. Последнюю неделю он замечал в Андрэ что-то странное. Каждый вечер месье Клаврэ заставал его еще более оцепеневшим в своем горе, чем накануне, еще более погруженным в мучительную думу, проводившую у него меж бровей упрямую складку. И от этой думы Андрэ отрывался только для того, чтобы произнести несколько слов, как будто намекавших на что-то, чего месье Клаврэ не понимал.

Когда месье Клаврэ вошел в библиотеку, просторная комната была освещена только пламенем камина. Месье Клаврэ всегда был чрезвычайно зябок, но после смерти Пьера ему стало казаться, что его кровь обледенела, а кости превратились в мрамор. Поэтому, хоть еще и не наступила зима, он велел у себя топить. Выходя из столовой, Андрэ и месье Клаврэ молча садились у камелька. Его жар не раз сушил слезы на старых щеках бедного месье Клаврэ. Подолгу, не произнося ни слова, он глядел на пляску огней. Иногда они напоминали ему маленьких золотых танцовщиц Тимолоорского султана, маленьких желтых танцовщиц Кателанского луга. И при этом воспоминании сердце месье Клаврэ билось от волнения и сожалений. Ах, какие они были счастливые, все трое, в тот июньский вечер: Пьер, со своим красивым юношеским лицом, Андрэ, со своей снисходительной серьезностью старшего, он сам, со своим немного смешным любопытством путешественника-домоседа! Полгода прошло; и все это счастье разрушено навеки! Пьер умер. Сам он — беспомощный старик; и как не похож на прежнего Андрэ теперешний Андрэ, с изможденным и исхудалым лицом, с то мрачным, то лихорадочным взглядом, с автоматическими движениями! И никогда еще месье Клаврэ не видел так ясно, как сейчас, какое опустошение произвела печаль на этом лице, чья глубокая перемена вдруг предстала перед ним при внезапном свете электрических ламп. Это впечатление было так сильно, что месье Клаврэ, подавая руку Андрэ, сказал ему с невольной тревогой:

— Здравствуй, Андрэ… Но что с тобой, дитя мое?..

Андрэ де Клерси пожал протянутую ему руку.

— Мне надо с вами поговорить…

Он произнес эти слова глухим голосом; потом помолчал и продолжал еще тише:

— Мне надо с вами поговорить… поговорить о Ромэне Мирмо.

При этом имени, произнесенном шепотом, месье Клаврэ воскликнул:

— О мадам Мирмо?

Андрэ де Клерси кивнул головой. Он продолжал с трудом:

— О, я знаю, что мне не следовало бы произносить этого имени. Да, я поклялся, что никогда больше его не назову; но все-таки я должен вам сказать то, с чем я пришел, и вы должны меня выслушать до конца; вы должны обещать исполнить то, о чем я вас попрошу, обещать мне это честным словом. Ах, мой старый друг, я налагаю на вас тяжелое испытание, но мне не к кому обратиться, кроме вас.

По мере того как Андрэ говорил, месье Клаврэ охватывала возрастающая тревога. Никогда еще он не слышал в голосе у Андрэ такой мольбы и властности. Никогда не видел в его глазах такого выражения исступления и страсти. И он испытывал нечто вроде страха, смешанного с любопытством, как бывает, когда видишь, что в, казалось бы, знакомом человеке вдруг обнаруживается новый человек. Что же такое скажет ему Андрэ? Почему он кладет ему руку на плечо, словно желая овладеть им? Чего ему от него нужно? Месье Клаврэ невольно сделал шаг назад:

— Андрэ!

— Выслушайте меня, месье Клаврэ… Выслушайте меня!

Он закрыл глаза рукой, потом продолжал:

— Да, Ромэна Мирмо была причиной смерти Пьера; да, из-за нее Пьер убил себя. Я должен бы ее ненавидеть… И вот, я ее люблю!

У месье Клаврэ вырвалось восклицание, на которое Андрэ ответил жутким смехом. Он упал в кресло. В тишине просторной комнаты хрустнуло полусгоревшее полено. Из него брызнул огонь и затрещал. Андрэ поднял голову к месье Клаврэ. Свет камина озарил бледное лицо, такое бледное, такое искаженное, что месье Клаврэ содрогнулся от безмерной жалости и отечески погладил мертвенный лоб Андрэ. Теперь Андрэ говорил словно про себя, тем прерывистым голосом, который бывает во сне: