Элис стоит, опустив глаза и нахмурив лоб; возникает ощущение, что мне, наверное, лучше уйти. Ник тактично смотрит в сторону, опершись рукой о дверной косяк. Конечно, я не совсем то хотел сказать; но ведь сами знаете — в такие моменты все равно никогда не получается сказать именно то, что хотелось.

— Кстати, именно поэтому Дина меня и бросила, — добавляю, глядя на улицу и замечая, как фонари, зажигаясь, мерцают, а потом свет становится безжалостно ровным. — Она узнала.

Если бы я собрался выложить вообще все начистоту, то рассказал бы о беременности Дины, но мне кажется, что это Динино право. А вот это — мое. Элис поднимает глаза и проницательно смотрит на меня.

— Ты ей сам рассказал?

На мгновение я задумываюсь.

— Ну да. В общем и целом.

— Габриель… — на лице Элис изображается искреннее желание помочь.

Я поднимаю руки и жестом словно отстраняюсь от нее.

— Не надо, Элис. Серьезно. Не беспокойся.

Мне не нужна… знаю, мысль избитая, но я и сам не в лучшем состоянии… не нужна ее жалость. Я подношу руку к ее щеке; она не отворачивается, позволяя мне прикоснуться.

— Я ничего не скажу Бену, — говорит она. — Если не хочешь…

— Это как ты хочешь.

Я изо всех сил пытаюсь запечатлеть в памяти эти пять секунд полного взаимопонимания — так всю свою жизнь отдавший цветам садовник, умирая, мог бы уловить запах розы. В конце концов, след я оставил и контуры его очевидны. Отнимаю руку от ее лица; время вышло.

— Пока, Элис, — прощаюсь я и ухожу.

Мне показалось, что Ник ушел, но он сидит на тротуаре, прислонившись спиной к садовой ограде.

— Вернешься домой? — спрашиваю я.

Кивнув, Ник встает, стряхивая с себя грязь и стебельки тростника.

— Мы как раз должны успеть на обзор матчей последнего тура, — говорит он.

Сидящий справа человек в толстых очках что-то мне говорит, но музыка играет слишком громко, чтобы я мог что-нибудь разобрать.

— Что, простите? — переспрашиваю, выковыривая крошечные наушники из ушей и морщась при этом от боли.

— А вы зачем летите? — интересуется он. — Удовольствия ради или по делам? Что вы будете говорить таможенникам в аэропорту Кеннеди?

Сосед смеется, и его смех похож на хриплые звуки аккордеона; в зубах у него много пломб. Я бросаю взгляд на небольшой экран, встроенный в спинку кресла передо мной. Показывают любительские видеозаписи в духе шоу Джереми Бидла «Вот ты и в кадре» — падающие со стульев дети, врезающиеся друг в друга люди, вылетающие за пределы площадки танцоры. Естественно, ничего другого и не захочется смотреть, когда самолет уже выруливает на взлетную полосу. Короткое напоминание о склонности людей к совершению ошибок, встряска для мозгов, если вы подзабыли, что даже самые незначительные желания (пройтись по дороге, посидеть на стуле — а не то что подняться над облаками в огромной коробке из-под сигар) могут вылиться в катастрофу. Пристегните ремни и давайте попробуем попасть в шоу Джереми Бидла.

Поворачиваюсь к своему соседу. На самом деле хороший вопрос. Наверное, все вместе. Пожалуй, у меня очень сложное дело, хотя и связано оно с удовольствием.

— Я лечу за Диной, — отвечаю в надежде, что несколько необычный ответ его отпугнет и он оставит меня в покое, но в этот момент раздается рев двигателей, заглушающий мои слова.

— Что? — переспрашивает он.

— Я лечу за Диной.

И еще, возможно, за потерянными когда-то в детстве пятью часами.

— А кто такая Дина? — интересуется он.

Мы отрываемся от земли, и я вспоминаю, что прямолинейность американцам никогда не мешала. Мотаю головой, давая понять, что это длинная история. Он пожимает плечами.

— Простите, а можно я это возьму? — кивает он в сторону моих коленей.

Я опускаю взгляд. В полиэтиленовом пакете, из которого тянется провод наушников, виден еще и небольшой мягкий футляр. Молния на нем расстегнута, внутри лежит абсолютно новая черная повязка на глаза и беруши.

— Просто Луизе — жене моей — не заснуть, если в комнате хоть немного света, так что я всегда пытаюсь утащить из самолета одну-две повязки для нее.

Смотрю на соседа и за полнотой его доброго лица вижу изнеможение — все оттого, что он столько ночей не спал, успокаивая Луизу. Я снова опускаю глаза, затем бросаю взгляд в иллюминатор. Вот они. Небесные айсберги.

— Конечно, — отвечаю я, протягивая ему весь футляр.