Когда я открыл дверь, передо мной стояли: мой брат, тайное вожделение моего сердца и несколько измененная копия тайного вожделения моего сердца. Возьмите любую имеющуюся у вас фотографию Элис и сделайте следующее: расширьте ноздри на два миллиметра, цвет глаз сделайте голубым, немного укоротите волосы, перекрасьте ее в блондинку, щеки чуть закруглите, чуть-чуть опустите уголки губ — вот вам и Дина. Если честно, я чуть с ума не сошел от этих различий; она как магнит с электрическим выключателем — я тянулся к ней и останавливался (боже, подбородок ровнее), тянулся и останавливался (господи, пальцы длиннее), тянулся… (ой, грудь-то поменьше). А манерой одеваться они отличались разительно: в то время как Элис была в джинсах и замшевой куртке, на Дине были зеленая атласная блузка с огромным воротничком и прозрачный макинтош, а на ногах — сапоги из лакированной кожи, на платформе, они доходили ей до колен.

— Знаешь, Гэйб, — начал Бен, — мне определенно нравится твой халат.

— Спасибо.

— Я тут решил забежать к тебе и забрать статью.

— Ах да… Привет, — сказал я, повернувшись к Дине. — Меня зовут Габриель.

— Привет. Дина.

Бригада маленьких исследователей в моей голове принялась сравнивать ее голос с голосом Элис. Тембр: заметное сходство. Высота тона: весьма заметное сходство. Количество производимого в процессе речи шума: требуется больше данных.

— Очень приятно.

— Э… да, мне тоже.

Хватит?

Да, подожди секунду.

— Ты не возражаешь, если мы зайдем?

Количество производимого в процессе речи шума: некоторое сходство.

— Нет, конечно. Простите, я только что встал.

Оказавшись на кухне, я вынул из раковины несколько чашек, чтобы сделать всем эспрессо «Доуве Эгбертс». Рассеянно посмотрел на доску над раковиной, увешанную, зачастую внахлест, разноцветными бумажками с угрозами и просьбами; этим бумажкам приходится бороться за место под солнцем с бесчисленными поляроидными фотографиями Ника: Ник в одних штанах, Ник смеется, Ник показывает пальцем на блондинку (таких фотографий особенно много).

— А эти чашки чистые? — спросил Бен, усаживая свое грузное, но без лишнего жира тело на кухонный стол, ламинированный каким-то огнеупорным пластиком.

— Да, чистые.

— Он никогда не моет посуду, — объяснил Бен.

— Бен, я тут написал кое-что, — заметил я, указав на три листа формата А4 возле пустой (если не принимать во внимание лежавший там скукожившийся апельсин) фруктовой вазы. — Но я еще не закончил. К тому же, возможно, это все чушь.

— Ты пишешь для журнала? — рассеянно спросила Дина, медленно обводя кухню взглядом санинспектора, которому придется написать разгромный отчет.

— Что-то в этом роде. Обозреватель. Пустозвон.

— Вот как. И о чем же?

— О Мэттью Ле Тиссье.

— О ком?

Вот оно. Тут-то кривая различий и уходит резко вверх.

— Это игрок…

— «Саутхэмптона», — подхватила Элис. — Венэйблс не хотел брать его в сборную, так как его считают ленивым игроком. С виду он и вправду выглядит очень ленивым, но на самом деле за последние три сезона ни один полузащитник не может с ним сравняться по количеству забитых мячей и отданных голевых передач.

— Не очень-то многословно, — подытожил Бен, кладя статью на стол.

— Сам знаю, — ответил я и повернулся к Элис. — Почему бы тебе не вести эту колонку?

— Не, зачем? Уверена, что у тебя лучше получается.

— Кстати, получилось действительно неплохо, — заметил Бен. — Мне особенно нравится этот кусок: «Ле Тиссье в стартовом составе „Саутхэмптона“ — все равно что картина Матисса на провинциальной выставке репродукций». Думаю, будет неплохая колонка.

— Когда выйдет статья?

— На следующей неделе. Вышла бы уже в этом номере, но Рут отказалась работать по пятницам допоздна, так что сдать текст в набор получится не сразу.

— Скажи, чтобы она перестала наведываться к этому раввину.

— Во-первых, он не раввин. Во-вторых, она к нему больше не наведывается.

Сейчас я в спальне, переодеваюсь. Я снимаю халат, и когда нагибаюсь, чтобы надеть трусы, то бросаю взгляд на отражение своего голого тела в зеркале. Гениталии самодовольно свисают, не желая придавать значения разыгравшейся драме, за которую они в ответе. Меня уже не в первый раз охватывает желание отрубить их и успокоиться раз и навсегда.

Я вижу, что мое тело (за исключением гениталий) тихо умирает; его линия преломляется в двух местах. Черт возьми, в двух! Раньше преломлялась в одном. На животе складки. Выпрямляюсь и выпячиваю живот. Такое впечатление, будто я беременный. Это хорошее упражнение, поскольку, когда я расслабляюсь и мышцы возвращаются в исходное положение, талия выглядит чуть более прилично. Это все полнота. Она наступает постепенно, и день за днем ты приспосабливаешься к ней, меняешь свое представление о том, как нужно выглядеть, и все вроде в порядке — до того ужасного момента истины, когда ты вдруг замечаешь свое отражение в зеркале, в витрине магазина или на гладкой поверхности камина в гостях, тогда-то тебя и накрывает: «Как я докатился до такого состояния?» У меня нет природной склонности к полноте, и вместо того, чтобы равномерно расползаться по телу, жир собирается в таких «кармашках» — во втором подбородке, в отвисающем пузе. Думаю, в какой-то момент я понял, что у меня даже локти заросли жирком. Что? На диету, говорите, сесть надо? Спасибо за совет. Но, понимаете ли, какая штука: если я не ем, то начинаю страдать от голода. Если я что-то и ем, но не получаю десерта, то у меня начинает сводить челюсти. По-моему, несправедливо, что я из-за этого вынужден полнеть.