И в кинотеатре то же самое: когда девушка-билетерша искала место для нас, я чуть было не сказал: «Пожалуйста, не беспокойтесь, я всего лишь каторжник – стоит ли обращать на меня внимание?» А когда шли по улице от кинотеатра до бара, я несколько раз оглянулся. Гитту понял, в чем дело, и сказал:

– Что ты все время оглядываешься? Хочешь убедиться, что за тобой не идет багор? Нет здесь багров, Папи: ты их оставил там, на каторге.

На языке заключенных бытует такое выражение – «сбросить платье арестанта». Но его значение гораздо глубже, ибо тюремная одежда – это только символ: не только сбросить платье арестанта, но и освободиться от клейма, каленым железом выжженного на сердце и в душе.

В баре появился полицейский патруль – английские негры в безупречно чистой форме. Они обошли столики, требуя предъявить удостоверение личности. Когда добрались до нашей компании, сержант оглядел всех внимательно и заметил одного незнакомого – меня.

– Позвольте ваши документы, сэр.

Я достал удостоверение. Он посмотрел на меня, вернул его мне и сказал:

– Простите, я вас не знаю. Добро пожаловать в Джорджтаун.

И с этими словами ушел.

Поль Савойяр заметил:

– Эти ростбифы – замечательные парни. Из всех иностранцев кому они доверяют на сто процентов – это сбежавшим каторжникам. Если ты сумеешь доказать, что ты действительно удрал из мест заключения, английские власти немедленно отпускают тебя на свободу.

Хотя мы и поздно возвратились домой, на следующее утро ровно в семь я был у главных ворот гавани. Через полчаса подъехали Квик и однорукий. Тележка доверху заполнена свежими овощами. Имеются и яйца, и цыплята. Они одни. Я поинтересовался, где же земляк, который хотел научить их торговле. Квик ответил:

– Он нам вчера показал, уже достаточно. Теперь нам никто не нужен.

– Далеко ездили за продуктами?

– Да. Больше двух с половиной часов езды. Отправились в три и вот только вернулись.

Привычно, как если бы он прожил здесь уже лет двадцать, Квик достал горячий чай и лепешки. Сидим на тротуаре рядом с тележкой, пьем и едим, поджидая покупателей.

– Ты думаешь, они придут, твои вчерашние американцы?

– Надеюсь, но если не придут, продадим другим.

– А цена? Как ты ее установил?

– О цене не договаривались. Сделаем так: я их спрошу: «Сколько даете?»

– Но ты же не говоришь по-английски.

– Верно, но я умею объясняться на пальцах. Проще простого. А слов я знаю достаточно, чтобы продать и купить.

– Да, но мне для начала хотелось бы посмотреть, как это у тебя получится.

Ждать пришлось недолго. Подкатила большая машина наподобие джипа, из которой вышли шофер, старшина и два матроса. Старшина залез в тележку и все пощупал: салат, баклажаны и прочее. Осмотрев каждую корзину, потыкал пальцем цыплят.

– Сколько за все?

И торговля началась.

Американец говорит в нос, и я не понимаю ни слова. Квик лопочет по-китайски вперемешку с французским. Увидев, что они никак не могут договориться, я отозвал Квика в сторону.

– Сколько ты израсходовал?

Он порылся в карманах и достал семнадцать долларов.

– Сто восемьдесят три доллара.

– Сколько он тебе дает?

– Кажется, двести десять. Но это мало.

Я подошел к старшине. Он спросил, говорю ли я по-английски.

– Говорите медленно, – предложил я.

– О’кей.

– Сколько вы даете?! Двести десять? Ну что вы – двести сорок!

Не хочет. Делает вид, что уезжает. Возвращается и снова садится в джип. Но я-то чувствую, что он разыгрывает комедию. В тот момент, когда он снова вылезает из машины, появляются прелестные девушки-индианки, наши соседки. Они наверняка наблюдали за сценой, так как делают вид, что нас не знают. Одна из них даже заглянула в тележку, стала рассматривать товар и обратилась к нам:

– Сколько за все?

– Двести сорок долларов, – ответил я.

– Берем.

Но американец уже достал двести сорок долларов и протянул Квик-Квику, сказав девушкам, что товар уже закуплен. Мои соседки не уходят, они стоят и наблюдают, как американцы разгружают тележку и складывают продукты в джип. В последний момент один из матросов взял на руки свинку, полагая, что она является частью только что состоявшейся сделки. Разумеется, Квик не хочет отдавать чушку. Завязывается спор, в котором мы не можем втолковать им, что свинка не входит в покупку.